И вот теперь Коля ходил взад-вперед по черно-серым шахматным клеткам гранитного станционного пола, словно переставляя фигуры на доске. Станция была конечная, и на платформе других пассажиров не оказалось: никто, похоже, не планировал в самом начале воскресного вечера уезжать из Сокольников. А все, кто прибыл на станцию раньше, явно уже успели разойтись. И это Николаю было вдвойне на руку: единственный вход на станцию из города сейчас отлично просматривался. Так что юноша, совершая перемещения по шахматному полу, периодически бросал взгляды в сторону вестибюля: удостовериться, что давешний соглядатай за ним не последовал.

В той партии, которую Скрябин уже второй год подряд разыгрывал не на доске, а въяве, лишь с некоторыми фигурами всё было более или менее ясно. Значительная же часть из них оставалась от Николая скрытой. И возникал вопрос: а можно ли решить шахматную задачу, не зная, что находится на половине доски? Здравый смысл утверждал: конечно, нельзя. Но Коля всё равно считал, что можно. Да, впрочем, выбора-то у него не имелось. Он вступил в игру, выйти из которой до её окончания означало бы: проиграть собственную жизнь.

Черный Король – с ним сомнений не возникало: это был товарищ Сталин. И при нём состояли те, кто ему служил: пешки и фигуры, среди которых находился и отец Николая Скрябина. Он, пожалуй, мог бы считаться Черной Ладьей – фигурой сильной, но неповоротливой. Чересчур прямолинейной в своих действиях. Поэтому-то Коля и отказывался верить, что его отец додумался бы организовать такую опасную провокацию: подтолкнуть его к поездке на дачу Бокия.

А вот кто был Белым Королем – этого Коля пока понять не мог. Явно не он сам; да и то сказать, быть королем на шахматной доске – значит, не обладать правом на риск. Никогда не играть в атаке. Но уж и пешкой Скрябин себя, конечно же, не считал. Если выбирать среди шахматных фигур, он готов был ассоциировать себя с Конем – точнее, со всадником, рыцарем. Мысленно он всегда называл эту фигуру словом Knight, как принято в английском языке.

Чуть усмехнувшись, Коля прошел вперед с черной клетки на серую, потом – опять на черную, потом – сделал шаг вправо. И кивнул себе: да, всё правильно. Именно эта фигура, способная совершать самые хитроумные и непредсказуемые ходы, была его. А совсем скоро ему предстояло столкнуться со своим оппонентом, Черным Рыцарем – Глебом Ивановичем Бокием.

И ровно в тот момент, как Николай об этом подумал, к нему из-за колонны шагнул человек: мужчина лет сорока с хвостиком, облачённый в тёмно-серую пиджачную пару.

– Добрый день! – Он чуть опустил голову – то ли отдавая поклон, то ли пряча глаза. – Моя фамилия Смышляев, зовут Валентином Сергеевичем. Я – художественный руководитель и режиссер Московского драматического театра. И мне нужно непременно переговорить с вами.

[1] О событиях, связанных с расследованием крушения «Максима Горького», шла речь в романе «Орден Сталина»: https://author.today/work/292072

5 июля 1936 года. Воскресенье

29 ноября 1934 года. Четверг

Москва

1

Николай Скрябин полагал, что удивить его чем-либо очень трудно. Однако в первое воскресенье июля 1936 года выяснилось: он в этом ошибался. Каким образом субъект в пиджачной паре очутился на платформе, Коля не мог понять, хоть убей. Никто не спускался по лестнице, что вела вниз из вестибюля – в этом он мог поклясться. А уж как удивился бы он, если бы ему сказали, что всего через полтора года этот самый человек сменит на посту руководителя «Ярополка» страшного Чёрного Рыцаря – Глеба Бокия!..

– Как интересно… – протянул Коля, оглядывая непонятного субъекта. – По странному совпадению, я бывал в Московском драматическом театре. К примеру, в прошлом году смотрел «Скупого» – пьесу Жана-Батиста Мольера. Кстати, не напомните мне, с чего там начинается заключительный, пятый акт?

– Гарпагон разговаривает с комиссаром полиции о шкатулке с деньгами, которая была у него, Гарпагона, похищена, – ни секунды не колеблясь, ответил собеседник Николая. – Потом появляется Жак, который служит у Гарпагона поваром и кучером, и они…

– Достаточно, – проговорил Скрябин и пристально всмотрелся в лицо своего нового знакомца.

Перед Николаем стоял человек лет сорока пяти, среднего роста, русоволосый, с высокими залысинами, и с удивительным лицом: одновременно и одухотворенным, и отрешенным.

– М-да… – протянул юноша и запустил пальцы правой руки в волосы на затылке. – Недаром ваша фамилия показалась мне знакомой... Должно быть, я видел её год назад на афише «Скупого». Но с какой же стати, позвольте спросить, вам вздумалось за мной... – Он хотел уже сказать «шпионить», но потом всё-таки выбрал другое слово: – ...наблюдать?

– Видите ли… – На лице мужчины промелькнула колеблющаяся, неуверенная улыбка. – Я кое-что знаю о вас – в смысле, о вашем участии в Ярополке.

А Коля еще думал, что новый знакомец больше ничем его не удивит!..

– Вы ясновидящий, надо полагать? – вопросил он, надеясь, что ирония скроет его растерянность.

– Точно. – Та же колеблющаяся улыбка вновь возникла на губах Смышляева. – Потому-то меня и решили задействовать в этом проекте.

Скрябин едва удержался от того, чтобы с размаху хлопнуть себя по лбу. Как же он мог так опростоволоситься! Конечно, фамилия Смышляев была ему знакома. Вот только впервые он увидел её не на театральной афише, а в библиотеке: хранилище оперативных документов проекта «Ярополк». Именно этот человек: актер, режиссер, автор книги по актерскому мастерству – был тем ясновидящим, который предсказал причину и год смерти Юзефа Пилсудского. А в прошлом году его предсказание сбылось полностью. 12 мая, меньше чем за неделю до крушения суперсамолета «Максим Горький», военный министр Польши и её бывший премьер скончался от неизлечимой болезни печени. И потом возникла легенда, будто в СССР объявляли траур в связи с его смертью. Хотя траурные мероприятия связаны были исключительно с гибелью «Горького».

– Так вот оно что… – Николай бросил на Валентина Сергеевича Смышляева быстрый взгляд, намереваясь прочесть по его лицу, насколько он доволен произведенным на собеседника эффектом; но на этом лице видна была лишь прежняя легкая отрешенность. – Должен сказать: знакомство с вами – большая честь для меня. Но неужели вы не могли найти другого способа со мной познакомиться, если уж видели в этом какие-то основания для себя?

– Не для себя лично. – Валентин Сергеевич покачал головой. – Но – да: у меня имелись свои резоны. – Словечко «резоны» он явно любил; что, вероятно, и стало впоследствии причиной выбора им псевдонима в проекте «Ярополк». – Полагаю, вы на данный момент – единственный, к кому я могу обратиться со своей просьбой. Вы должны помочь одному человеку – не просто человеку: гению, быть может. Он находится в страшной опасности и догадывается об этом. Но ничего сделать для своего спасения не в состоянии.

– Если вы хотели меня заинтриговать, – сказал Николай, – то вам это удалось. Может быть, вы назовете мне имя этого человека?

– Его зовут Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. – Валентин Сергеевич выговорил это имя слишком быстро, без паузы: то ли от волнения, то ли боясь, что передумает его произносить.

– Опасность грозит Михаилу Афанасьевичу Булгакову? – переспросил Скрябин, приходя к выводу, что до этого вечера его способность удивляться не была исчерпана даже наполовину.

– Да, ему. – Смышляев кивнул. – Вы ведь знаете, кто это?

Разумеется, Николай знал.

2

До семнадцати с половиной лет – до самого поступления в МГУ, – Николай Скрябин жил в Ленинграде, у своей бабушки Вероники Александровны: тетки его матери. У неё на квартире (а теперь уже – в московской квартире самого Николая, который получил в наследство всё бабушкино имущество) хранились два потрепанных экземпляра альманаха «Недра» за 1924 и 1925 годы. И в них были опубликованы повести малоизвестного тогда литератора Михаила Булгакова: «Дьяволиада» и «Роковые яйца». Коля перечитывал их раз по десять и неизменно хохотал до слез. Однажды мальчика застала за чтением Вероника Александровна и произнесла – явно имея в виду автора сатирических повестей: «Он знает». Что она хотела этим сказать, её внук, как ни старался, не смог от неё добиться.