Однако мысль о Сокольниках уже посетила Скрябина и не прошла даром. И ведь не планировал же он вспоминать тот день – совсем не ко времени это было сейчас! Но вот, поди ж ты: он вдруг словно бы очутился перед экраном огромного кинотеатра, в котором крутили удивительный цветной фильм – вроде американской кинокартины «Унесённые ветром», которую Николай не так давно посмотрел на правительственной даче своего отца. Тот позвал их в гости вдвоем с Ларой – явно хотел познакомиться с невестой сына.

Только в кинотеатре, что возник теперь в мозгу Николая Скрябина, действие разворачивалось не на американском Юге, в поместье Тара. Хотя в своем собственном цветном фильме он и вправду перенесся из студеного декабрьского вечера на Глебовском мосту в гораздо более теплое время и приятное место. И было это первое воскресенье июля 1936 года в столичном Сокольническом парке.

5

В выходной день по центральным аллеям Сокольников прогуливались толпы народу. И мало кто обращал внимание на Николая Скрябина и его друга Мишу Кедрова, облаченных в новенькую, отглаженную и блестевшую латунью пуговиц, форму Главного управления госбезопасности НКВД СССР. У Коли на рукавах гимнастерки цвета хаки красовалось по три красных усеченных треугольника; у Михаила таких треугольников на каждом рукаве имелось по две штуки.

Впрочем, различия в их статусе этим и исчерпывались. Оба молодых человека перешли на третий курс юридического факультета МГУ. Оба только что окончили курсы ГУГБ и получили специальные звания по линии госбезопасности. Обоим было по девятнадцать лет. И оба просто не смогли удержаться: захотели покрасоваться в форме во время воскресной прогулки. Тем более что уже завтра начиналась их летняя практика на Лубянке, и нужно было слегка привыкнуть к одежде, которую им предстояло носить при её прохождении. В проекте «Ярополк» они пока официально не состояли, и запрет появляться в форме за пределами здания Наркомата на них не распространялся.

Вволю нагулявшись, накатавшись на «вертикальном колесе» и аттракционе «аэропетля», друзья с мороженым в руках расположились на скамейке в одной из дальних аллей. У них имелись темы для разговоров, не предназначенных для посторонних ушей.

Николай, тогда ещё не связанный никакими обещаниями, уже рассказал Мише о своих вчерашних приключениях – на даче у Бокия. Его друг пришел в ужас от услышанного, но сам Коля к тому времени успел успокоиться. Он не сомневался: в дачной коммуне его не опознали. Будь иначе, за ним пришли бы уже сегодня утром. А, может, и до утра ждать не стали бы. Юноше повезло: единственный человек, видевший его вблизи, был слеп как крот, да ещё и пьян в зюзю. Однако друзьям следовало обсудить, как вести себя с Глебом Ивановичем завтра, когда они встретятся с ним на Лубянке. Вопрос был не из приятных, и Скрябин, не особенно желая приступать к нему, проговорил:

– И всё-таки это как-то неправильно! Мне – звание младшего лейтенанта госбезопасности, а тебе и всем остальным – сержантов. Учились-то мы на курсах ГУГБ все вместе, а никаких особых заслуг по части госбезопасности я за собой не знаю.

– Брось, Колька! – Из-за такой ерунды Михаил явно не собирался переживать. – Сержант, младший лейтенант – велика разница! Да и потом, уж если у тебя нет заслуг, то у кого, спрашивается, они тогда есть? Кто год назад разоблачил мерзавца Семенова? Когда б ни ты, то один Бог знает, чего бы он еще натворил!..

Это было чистой правдой. Годом ранее Николай оказался вовлечен в кровавые и трагические события, связанные с гибелью самолета-гиганта «Максим Горький» и с неправедным судом над мнимыми виновниками авиакатастрофы. При этом истинный организатор крушения «Максима Горького» – Григорий Ильич Семенов, тогдашний руководитель проекта «Ярополк», – сам и возглавил следствие. И его стараниями были приговорены к расстрелу ни в чем не повинные кинодокументалисты, снимавшие последний полет гиганта. Впрочем, расстреляны оказались не все: Скрябин умыкнул прямо из подвала НКВД молодую красавицу по имени Анна Мельникова. А затем и вовсе подстроил Семенову ловушку, из которой тот не выбрался живым.[1]

Но воспоминания о прошлогодней истории никакой радости Скрябину не доставляли.

– И без Григория Ильича в НКВД найдутся творцы, – сказал Николай. – Из-за кого, по-твоему, отправился на тот свет Горький? – Он имел в виду человека, не самолет: великий пролетарский писатель скончался две с половиной недели назад, 18 июня, ровно через тринадцать месяцев после гибели своего тёзки – гигантского моноплана.

– Думаешь, Ягода приложил к этому руку? – вопросил Миша, понизив голос.

– По-моему, тут и думать нечего. Но, полагаю, и самому Ягоде скоро придется солоно. Не зря Хозяин сейчас осыпает его милостями. Добром для наркома это не кончится.

Когда Коля произнёс эти слова, ему показалось: позади них, за парковыми липами, произошло какое-то шевеление. То ли пробежал в траве ёжик, то ли с дерева упала отломившаяся сухая ветка. Скрябин тотчас обернулся на этот звук – и никого не увидел. Здесь, вдали от ресторана, тира и аттракционов, гуляющие не прохаживались. Миша тоже посмотрел в ту сторону. Но и ему никого разглядеть не удалось. Так что он продолжил разговор:

– Ну, а проект «Ярополк»? Его-то не прикроют, как считаешь?

Скрябин хмыкнул.

– Даже если с Ягодой случится неприятность... Да что там: даже если она приключится с Бокием – нынешним руководителем «Ярополка», – самого проекта это не коснется. Помяни моё слово.

Он хотел также прибавить, что «Ярополк» – неприкосновенное детище самого товарища Сталина. И не будет ликвидирован ни при каких обстоятельствах. Но тут послышалась хлопанье крыльев: с близлежащих деревьев одновременно взлетело несколько птиц. И на сей раз Коля даже оборачиваться не стал.

– Пойдём-ка отсюда! – Он встал со скамейки, и Миша последовал его примеру.

Быстро, на ходу доедая мороженое, друзья зашагали по аллее прочь. Вполголоса, почти шепотом, они договорились между собой: завтра на Лубянке при встрече с Бокием они станут вести себя, изображая неосведомленных простецов. Но подобострастия выказывать не будут, иначе комиссар госбезопасности третьего ранга непременно заподозрит, что они ломают комедию.

А когда впереди замаячили аттракционы, и навстречу им стали попадаться беззаботные граждане, проводившие воскресный день в парке, Миша по-настоящему своего друга удивил.

– Слушай, Колька, – проговорил он, хватая его за локоть и поднося губы к самому его уху, – мне вот что показалось странным – когда ты рассказал про встречу с отцом. Я хоть и не твой отец, но и мне ясно: говорить тебе, чтобы ты не ездил на ту дачу – это было всё равно как специально подтолкнуть тебя туда поехать. Неужто ты смог бы удержаться после такого предупреждения?

Николай даже вздрогнул при этих словах своего друга. Невероятно: столь очевидная мысль ему самому в голову не пришла! Впрочем, он и после Мишкиных слов не мог поверить в такое. Да, его папа не являлся идеальным отцом. Но уж последнее, чего он хотел – это чтобы его сын снова вляпался в какую-нибудь историю. Неужели же он стал бы сознательно провоцировать его на ту вылазку?

Николай встряхнул головой: нет, быть такого не могло! Однако вслух он Мише ничего не сказал – вместо этого оглянулся через плечо, посмотрел назад. По липовой аллее, которую они покидали, шёл какой-то гражданин, не по сезону одетый в темную пиджачную пару. Но находился он слишком далеко, так что разглядеть его лица Коля не сумел.

6

Друзья распрощались в вестибюле станции метро «Сокольники», куда Миша зашёл вместе с Николаем и дождался, пока тот купит картонный билет и спустится к платформе. Только после этого ушёл. Кедров жил неподалёку, на одной из Сокольнических улиц, а Скрябину, чтобы попасть к себе домой, на Моховую, нужно было доехать до «Библиотеки имени Ленина».

Всю дорогу от парка до станции метро друзья крутили головами, высматривая позади себя неведомого соглядатая. Но никого подозрительного больше не увидели. То ли шпик стал маскироваться лучше, то ли никакого шпика не было вовсе, и со студентами МГУ сыграли злую шутку взвинченные нервы.