Однако любому везению существует предел. И, когда Лара – в одиночестве, снова представившись племянницей Михаила Афанасьевича, – вошла в палату Булгакова, то увидела лишь пациента в больничном халате, который сидел, ссутулившись, в одном из кресел. При её появлении он даже головы не поднял. Девушка видела только полоску его бледного лба под седеющими волосами, да чернели жуткими иллюзорными провалами стёкла тёмных очков.

– Михаил Афанасьевич! – окликнула Лара пациента писательского санатория.

Тот вздрогнул – будто лишь теперь понял, что в палату к нему кто-то зашёл. А потом очень медленно, какими-то короткими рывками, начал поднимать голову. Выглядело это так, будто у старинного автоматона заел механизм. И Ларе внезапно сделалось настолько страшно, что она с трудом подавила желание выскочить в коридор и бежать очертя голову до самого выхода из санатория. Она, пожалуй, и побежала бы – если бы ей не нужно было получить ответ на свой вопрос. Во что бы то ни стало.

– Михаил Афанасьевич, вы ведь помните меня, правда? – торопливо произнесла она. – Скажите, Николай и Петр Александрович сегодня были здесь?

Пациент ответил ей не сразу. Он то ли посмотрел на неё сквозь тёмные очки, то ли просто обратил в её сторону своё бледное лицо. И выдержал паузу примерно в полминуты, прежде чем выговорил – каким-то нарочитым тоном, словно пытался кому-то подражать:

– Ирочка? Ты одна пришла, без мужа?

Лару даже слегка затошнило, а руки вдруг задрожали так, что ей пришлось сцепить перед грудью пальцы – будто в молитвенном жесте – чтобы скрыть это. Тому, что она наблюдала, могло существовать лишь два объяснения. Либо – болезнь Михаила Афанасьевича стала прогрессировать так быстро, что у него помутился рассудок. И тогда бесполезно было расспрашивать его о сегодняшних посетителях. Либо...

Девушка, сделав над собой усилие, шагнула вперёд – подошла вплотную к креслу, в котором сидел её собеседник. Николай рассказывал ей о том, при каких обстоятельствах он познакомился с Михаилом Булгаковым. Как демон-двойник ходил по пятам за писателем. И Лара знала: случается порой, что подменышами становятся не только дети, но и взрослые люди – если к ним прицепляется инфернальный паразит. Однако она помнила, что говорил ей Коля: тот демон остался в Москве, в здании Художественного театра. Или – не остался?..

– Михаил Афанасьевич! – позвала Лариса снова. – Какими домашними именами вы с Еленой Сергеевной называете друг друга?

У сидевшего в кресле пациента напряглись плечи – но почти тут же и опали. Он как будто попробовал поднять тяжелую ношу, однако сразу понял, что она ему не по силам, и опустил её на прежнее место. И Лара вдруг поняла, что жалеет его – кем бы он ни был: тот, кто смотрел на неё сейчас сквозь круглые чёрные стёкла очков.

– Елена Сергеевна дома называет вас Мака, – сказала она, желая помочь ему – напомнить, если было, кому напоминать. – А вы её?..

– Леночка? – выговорил пациент, явно желая получить подтверждение сказанному.

«Люся – так он её называл, – услышала Лара у себя в голове голос Николая Скрябина. – Возможно, это было производное от Ленуся».

И больше девушка не колебалась. Одним движением она сорвала с лица сидящего тёмные очки и, держа их в руке, сделала шаг назад. Она думала: сейчас пациент возмутится, потребует, чтобы она немедленно вернула ему его вещь. Быть может, попробует отобрать очки силой. Однако нечто с лицом Михаила Булгакова не сдвинулось с места и ни слова не вымолвило. Оно лишь смотрело на Лару – снизу вверх. И зрачки его голубых глаз словно бы плавали по радужкам. Походили на два кружка конфетти, что попали в лужицы от подтаявшего снега. И перемещались они в разных направлениях, асинхронно, как в броуновском движении.

Зрелище это почти заворожило Ларису Рязанцеву, и ей пришлось на несколько секунд сомкнуть веки, чтобы избавиться от морока. А когда она снова посмотрела на пациента в кресле, тот уже не глядел на неё – обратил свой взор куда-то в угол. И девушка ощутила, что безмерно благодарна ему за это. Но она не могла не спросить его, хоть и не особенно рассчитывала получить ответ:

– Тот, кого вы назвали моим мужем – он приходил сюда сегодня? Один или, может, со спутником?

И, к Лариному изумлению, не-Булгаков дал ей ответ:

– Приезжал. Двое – приезжали.

Девушка удивилась: на чём же Николай и Петр Александрович могли приехать, если «ЗиС-101» стоял на прежнем месте? Однако сейчас ей было не до того, чтобы вникать в детали.

– А куда они отсюда отправились? И когда? – тотчас же спросила она.

Ответ на второй вопрос волновал её больше, чем на первый. Она считала: отсюда они должны были поехать в Кучино, на бывшую бокиевскую дачу. И тем сильнее поразило Лару то, что ответил ей пациент с плавающими зрачками.

– Уехали с ним на другую сторону. Полтора часа назад.

– На другую сторону? – переспросила девушка потрясенно.

С кем «с ним» они уехали, ей и так было ясно: с оригиналом этой плохой копии – с настоящим Михаилом Булгаковым.

– В промежуточные территории, которые лежат по ту сторону завесы, – уточнил её собеседник; это оказалась самая длинная фраза из всех, что он произнес, говоря с ней.

И Лара внезапно поняла всё. По крайней мере, так она решила в тот момент. Ничего более не говоря, не попрощавшись, она выбежала из палаты, которую должен был занимать Михаил Булгаков, опрометью пронеслась по коридору писательского санатория и притормозила только возле поста дежурной медсестры, что находился возле самого выхода на улицу.

– Не найдётся ли у вас листка бумаги и карандаша? – обратилась она к полноватой тетеньке в белой униформе. – Мне нужно оставить записку для Елены Сергеевны Булгаковой, жены... – Она запнулась на долю секунды, но всё же закончила правильно: – ...моего дяди?

Дежурная сестра снабдила её обоими необходимыми предметами. И Лара карандашом написала на листке два предложения:

Посмотрите на его зрачки! Возможно, это будет не он!

Сложив листок вчетверо и надписав: «Елене Сергеевне Булгаковой. Лично в руки», она передала записку сестре. И, на ходу надевая шубку и шапочку, оставленные ею на вешалке у входа, выскочила на улицу.

Лара даже не стала ругать себя за то, что не выспросила у Талызина, где именно находится место перехода в другую Москву, обозначенное на его карте в виде арки на прежней Большой Никитской. Оно находилось непозволительно близко от их конспиративной квартиры, теперь – наверняка проваленной. Вернуться к подворотне на нынешней улице Герцена они всё равно не смогли бы. Но запасной вариант у них оставался. Лариса Рязанцева знала, откуда ещё открывается проход в город по ту сторону завесы.

[1] Об этой истории идёт речь в одной из глав романа «Орден Сталина»: https://author.today/reader/292072/2685504

Москва – одна, другая, третья

1

Степан Александрович Талызин, в прошлом – генерал-майор, не смог бы ответить, как долго он не видел своего младшего брата Петра. Здесь, в этом бессолнечном месте, время словно бы и не шло. Да и то сказать: если нет Солнца, то и Земля вокруг него не вращается. А, стало быть, не происходит и смены лет.

Но Степан Александрович ясно помнил тот визит, который Петя нанёс ему сразу после его перемещения сюда: в 1815 году от Рождества Христова. И объяснил старшему брату, что место, в которое он попал – далеко не самое худшее. Пусть Степан и не заслужил рая, погрязнув в пьянстве и мотовстве, но и адом его наказывать не стали. Может, учли, что он был героем войны 1812 года. А, может, в аду просто не нашлось свободного места для столь незначительного грешника. Вот он и оказался здесь, в мире неприкаянных душ – сведенборгийском пространстве, по определению Пети. Сам Степан Талызин не удосужился при жизни ознакомиться с трудами шведского мистика. А вот его младший брат – иное дело.