Тогда-то, в свой первый визит сюда, Петр и передал ему ту золотую табакерку – один угол которой выглядел помятым: слегка расплющенным. Сказал: будет лучше, если эта вещь останется здесь. А в одно из двух следующих посещений отдал ему карту здешних окрестностей, которую сам же и нарисовал. Причём предупредил, что в те районы, которые на карте обозначены красным, лучше не соваться: оттуда можно попросту исчезнуть. То есть, перейти из мира духов куда-то ещё. Петя не произносил слов «ад» или «рай», но ясно было: подразумевает он именно эти места.

Впрочем, беспокоился младший брат Степана Александровича совершенно понапрасну. Из отцовского дома на Воздвиженке Степан Талызин выходил только лишь затем, чтобы размять ноги – прогуляться вдоль его фасада. Ну, и побеседовать с теми, кого доведётся повстречать. И, поскольку дальних походов он никогда не совершал, то и встречи с другими сведенборгийцами у него случались нечасто. Недаром он так обрадовался появлению той девушки – которая смогла поведать ему о судьбе его потомков. И ничуть не жалел о том, что подарил ей карту своего брата, без которой он прекрасно обходился.

Степан Талызин неожиданно открыл в другой Москве для себя занятие, к которому при жизни был почти равнодушен. Его отец, екатерининский вельможа, собрал когда-то в своём доме огромную библиотеку. И Степан Александрович всё своё время проводил теперь в ней, думая порой: если рай и вправду существует, он должен быть библиотекой, до отказа заполненной книгами.

И там же, среди книг своего отца, Степан Александрович Талызин сделал открытие, смысл которого он сам до сих пор не в силах был постичь.

Ничего из трудов Эммануила Сведенборга, великого мыслителя и духовидца, в отцовской библиотеке Степан Александрович найти не смог. Но не оттого, что книги эти отсутствовали в ней изначально. Они там имелись – ими зачитывался когда-то юный Петр Талызин. И, похоже, безвозвратно забрал их себе. А до чего же хотелось Степану Александровичу узнать побольше о том промежуточном мире духов, который Сведенборг открыл!

И вот, сидя как-то в отцовском вольтеровском кресле, Степан Александрович то ли задремал, то ли просто замечтался. И в мечтах этих ему привиделось: он подходит к одному из шкафов в библиотеке, распахивает дверцы и – voilà! – видит прямо перед глазами золоченый переплет, на котором значится имя Сведенборга и латинское название «De Caelo et Ejus Mirabilibus et de inferno». Что означает: «О небесах, мире духов и об аде». Вздрогнув от радости – именно эта книга была ему нужна! – Степан Александрович протягивает руку: берёт латинский трактат с книжной полки. И тут за спиной у себя слышит знакомый голос:

– Вы кто такой и как попали сюда?

А когда оборачивается, то видит в дверях библиотеки старого Никодима – лакея своего отца. Однако теперь он – не такой уж и старый! Пожалуй, таким Степан Александрович видел его лишь в своём раннем детстве. А здесь, в другой Москве, он его ни разу не встречал, хоть старик умер еще до наступления XIX века. И Степан Талызин собирается уже сказать лакею: «Неужто ты меня не признал, Никодимушка?» Как вдруг замечает удивительную вещь: в окна библиотеки даже сквозь сдвинутые шторы пробиваются лучи солнца!

Однако ни осознать сей факт, ни всерьёз ему удивиться Степан Александрович не успел. Миг – и он уже снова восседал в вольтеровском кресле, как если бы и не вставал с него вовсе. Он, пожалуй, решил бы: и Никодим, и солнечный свет ему просто пригрезились. Вот только – латинский трактат Сведенборга лежал у него на коленях. И, когда Степан Александрович его раскрыл, то обнаружил, что книга – совершенно новая, даже страницы её слегка похрустывают. Хотя его младший брат Петя в своё время зачитал «De Caelo et Ejus Mirabilibus...» чуть ли не до дыр.

И Степан Талызин думал о секрете появлении этой книги ничуть не меньше, чем о её содержании, когда вышел в тот день на свою обычную короткую прогулку.

Всем тем, кто попал в сведенборгийское пространство, еда и питье не требовались. Да и воздух, быть может, не требовался тоже. Но Степан Александрович выбрался ненадолго из дому, чтобы подышать воздухом, как он это для себя называл. И вот, стоя у самого крыльца – даже дверную ручку не выпустив – он во все глаза глядел теперь на уродливую железную громадину, которая катила по улице в его сторону.

О самодвижущиеся безлошадных экипажах Степан Александрович не только слышал. Ему случалось и видеть их здесь. Бывало так, что кто-то разбивался в них насмерть. И тогда переходил сюда вместе с погубившим его транспортным средством. Эти железные колымаги, которые там именовали автомобилями, даже ездили здесь некоторое время – пока у них не заканчивалось топливо.

Но вот автомобилей с тяжёлой броней Степан Талызин здесь не видел. Прежде они никогда не заезжали сюда, на Воздвиженку. Не погибали в них люди, находясь в самом центре Москвы. Так что появление железного монстра могло означать лишь одно.

– Ну, слава Богу, дождался! – Степан Александрович размашисто перекрестился. – Вспомнил-таки про меня мой братец!

И он двинулся к застывшему в десятке шагов от него чудищу, люк на котором уже приоткрывался.

2

Лара понятия не имела, сумеют ли они добраться на хомяковском «ЗиС-101» до Моховой улицы. То, что ГАИ до сих пор их не остановило, было невероятным везением, которое могло закончиться в любой момент. И ведь им предстояло, ко всему прочему, оказаться рядом с Лариным домом – рядом с которым их вполне могли поджидать.

Но какой, спрашивается, у них оставался выбор? Ехать, на свой страх и риск, одним в Кучино? Там, в дачном посёлке, их машину заметили бы ещё скорее. В центре Москвы они ещё могли затеряться в потоке движения. А зимой за городом такие шикарные легковушки незамеченными не остаются... Да и потом, не было гарантий, что они трое: Николай, Талызин и Булгаков – отправятся именно на бывшую дачу Бокия.

Девушка считала, что Михаила Афанасьевича взяли в другую Москву, чтобы он помог с оценкой мотивов палача, одержимого духом Василия Комарова. Ведь Булгаков писал когда-то о шаболовском душегубе, а потому понимал его лучше, чем кто-либо другой. И Николай с Петром Александровичем решили временно забрать пациента-литератора из санатория. Но что, если они вздумают после этого вернуться за всеми остальными в квартирку на улице Герцена? Вдвоем Скрябин с Талызиным ещё могли бы отбиться и спастись бегством, если бы попали в засаду. Но ведь Михаил-то Афанасьевич и по санаторной палате едва передвигался! А они не бросят его ни за что.

– Скажите, Михаил, – повернулась Лара к Кедрову, который вместе с нею ехал на заднем сиденье мчавшегося к Москве автомобиля, – по какому номеру нужно звонить в НКВД, чтобы передать сообщение чрезвычайной важности?

Миша такой номер знал. А телефонная будка нашлась вскоре после въезда в Москву. И Лара, выйдя из машины, говорила по телефону не меньше пятнадцати минут, хоть и видела, что Кедров и Давыденко все извелись от нетерпения. Но ей нужно было всё изложить правильно – иначе её план не сработал бы.

3

Степан Александрович Талызин испытывал одновременно и разочарование, и страшное беспокойство. Ни разу с тех пор, как он угодил сюда, в этот бессолнечный мир, такие бурные чувства не овладевали им. Но вот, поди ж ты: и за гранью бытия они его настигли.

Беспокойство он ощутил, когда увидел, что его младший брат – живой младший брат! – прикатил к нему в гости не один. Следом за ним из брюха железного чудища выбрались ещё двое: молодой брюнет, высокий и очень красивый, с глазами цвета морской воды, и мужчина средних лет: русоволосый, голубоглазый, с покатым лбом и чуть выставленным вперед правым плечом. И эти двое были такими же, как Петр Талызин: живыми. Только – обычными живыми, не изменёнными воздействием алкахеста. А, стало быть, длительное пребывание здесь, в промежуточном мире духов, было им категорически противопоказано.