– Николай Скрябин! Доктор Булгаков! – Петр поочередно указал на одного и на другого. – А это – мой брат Степан Александрович Талызин.

Но, как только они обменялись рукопожатиями, Петя спросил:

– Та золотая табакерка, что я у тебя оставлял – она цела, я надеюсь?

И на Степана Александровича нахлынула первая волна разочарования. Он понял: брат заехал всего на минутку. Да и то лишь потому, что ему зачем-то понадобилось вернуть памятную вещь.

– Цела... – сразу сник Степан Талызин; и повёл брата в дом.

А двое других гостей даже и заходить не стали. Только стояли возле своего безлошадного чудища и озирались по сторонам. Причём тот, что был молодым и черноволосым – Николай Скрябин – обозревал всё с видом узнавания. А второй гость – доктор Булгаков – откровенно дивился тому, что видел.

Табакерку Степан Александрович держал в библиотеке, на одной из книжных полок. И по дороге не утерпел: стал рассказывать брату о происшествии с томом Сведенборга и явлением помолодевшего лакея Никодима.

– Ты был здесь? – уточнил Петя, когда они переступили порог библиотеки. – В каком именно месте?

А когда Степан ему ответил, поспешил к отцовскому вольтеровскому креслу и даже несколько раз вокруг него обошёл. Но – тут же Степана Александровича ждала вторая волна разочарования.

– Понятия не имею, что это означает! – заявил Петр и, забрав из рук брата табакерку, прибавил: – Сейчас нам нужно будет кое-куда съездить. Но мы сегодня ещё вернёмся сюда. Я надеюсь...

И то, как Петр Талызин выговорил это я надеюсь, заставило Степана Александровича испытать уже не беспокойство, а самый натуральный страх. Возросший многократно, когда Петя сказал своему светловолосому голубоглазому спутнику:

– Быть может, вам стоит остаться здесь, доктор Булгаков? Наша поездка может... м-м-м... затянуться!

И светловолосый господин без колебаний ответил ему:

– Я еду с вами. И это не обсуждается. Во-первых, мне лучше всех известно, как мыслит тот субъект. А, во-вторых, лучше будет, если рядом с вами окажется кто-то, способный оказать медицинскую помощь.

Тут попробовал вмешаться Николай Скрябин:

– Талызин прав, Михаил Афанасьевич, – сказал он. – Ваша помощь, возможно, была бы бесценна, но... Вы же понимаете: вам самому могут понадобиться услуги доктора, когда вы перейдёте.

Однако Булгаков вскинул руку ладонью вперёд – дал понять, что к протестам не прислушается.

– Без крайней необходимости я выходить из кабины не планирую, – сказал он. – И заодно проверю, как я стану себя чувствовать на полпути.

А у Степана Александровича тут же возникло ощущение, будто все трое его гостей и в самом деле находятся «на полпути»: между миром живых и тем местом, где сам он пребывал уже век с четвертью по земному счислению.

Впрочем, когда его недолгие гости забирались обратно в утробу железного монстра, Степан Талызин ощутил короткое предчувствие, слегка его успокоившее: сегодня у него снова будут посетители. Но даже невероятная интуиция, которой обладали все обитатели промежуточного мира, не позволила Степану Александровичу понять: будут ли это те же трое? Или его навестит кто-то другой?

4

Лаврентию Павловичу сообщили о поступившем телефонном звонке сразу же. Знали, насколько он заинтересован в деле беглецов из «Ярополка». И теперь нарком боялся поверить в случившуюся удачу. Девка наглого выскочки Скрябина только что сдала его! Даже если сама она этого ещё не поняла.

Эта дура Рязанцева сообщила по телефону, что Скрябин сумел как-то связаться с главным подозреваемым по делу креста и ключа: Федором Верёвкиным. И решил заманить его в ловушку. Назначил ему встречу в собственной опечатанной квартире на Моховой, 13. Пообещал, что передаст ему раритетные книги, которые тот безуспешно пытался заполучить. Аналоги тех, что имелись в библиотеке Глеба Бокия. И сказал Верёвкину, что придёт один – якобы только для того, чтобы с ним поговорить и узнать, как и для чего он решил провернуть свою операцию. Рязанцева перечислила названия всех особых книг Бокия, и Берия уже справился у тех, кто был осведомлен: все эти издания и вправду принадлежали прежде Глебу Ивановичу.

Конечно, по-хорошему следовало бы запросить уточнения у руководителя проекта «Ярополк», Резонова: имелись ли такие же книги в личной библиотеке Николая Скрябина? Уж Резонов-то должен был это знать! Однако существовала проблема: он, восстановленный в должности по личному распоряжению товарища Сталина, ещё не вернулся в свой служебный кабинет. По совести говоря, и не мог вернуться. Там только теперь начали наводить порядок после проведённого на днях сверхтщательного обыска. Да что там: по кабинету руководителя «Ярополка» будто тайфун пронёсся. Так что Берия сам предложил сегодня Резонову, чтобы тот взял до конца дня отгул. И шофер служебной машины доложил, что высадил Резонова возле дома НКВД в переулке Красина, где у того была квартира. Вызвать сейчас его на службу или просто позвонить ему – значило бы: показать полуопальному руководителю «Ярополка», что без него не могут обойтись. А уж этого показывать ему Берия не собирался!

Но, с другой стороны, может и к лучшему было, что Резонов не мог сейчас ни во что вмешаться. Он отчего-то благоволил Скрябину и мог бы только навредить своим вмешательством ходу предстоящей операции. А она и так не обещала быть простой. Берия был знаком с материалами личного дела старшего лейтенанта госбезопасности (теперь уже – бывшего). И знал, какие способности за ним числятся. В «Ярополке» все обладали разными дарованиями, но психокинетический дар Скрябина – это была чрезвычайная угроза.

И Берия распорядился – почти без колебаний: всех сотрудников, занятых поисками беглецов из «Ярополка», срочно перенаправить на Моховую, 13. Нарком выделил бы для предстоящей операции и дополнительный контингент, однако дело могло принять непредсказуемый оборот. И надо было создать впечатление, что ресурсы выделялись только для задержания Николая Скрябина. Ведь разрешения на то, чтобы его физически уничтожить, товарищ Сталин не давал.

5

Ночь, проведённая без сна, не прошла для Николая Скрябина даром. Да и рассказ Петра Талызина о встрече с Магистром явно не пропал втуне. И вот, пока они катили на своей бронемашине в сторону Кучина, Скрябин ухитрился задремать и увидеть сон. Такой яркий и с такими жуткими и многообразными деталями, какие Николаю и въяве нечасто доводилось встречать. А уж он за время службы в «Ярополке» насмотрелся всякого!

Снилась ему Москва – но как будто и не она. Скрябин даже во сне – осознавая, что спит! – ощущал удивленное непонимание: что же случилось с советской столицей? Или, скорее – с Первопрестольным градом? Ведь тут Воздвиженка, на которой он очутился, явно не стала улицей Коминтерна.

Во сне он стоял перед протяженным трехэтажным домом, из которого Петр Талызин совсем недавно забрал золотую табакерку – сразу же передав её Николаю. И она сейчас лежала у него в кармане пиджака. Но всё же это никак не мог быть тот самый дом.

По всему его фасаду корявыми росчерками извивались теперь трещины. Коринфские капители на пилястрах колонн в центре здания казались изгрызенными, как если бы их решил попробовать на зуб оголодавший волк Фенрир из скандинавской мифологии. Водосточные трубы были покорежены и выдраны из стен. Темно-бежевая краска на стенах, явно исчирканных пулями, приобрела оттенок засаленной ветоши. И почти во всех окнах были выбиты стекла, а кое-где – еще и выломаны рамы.

Но это оказалось еще что! С того ракурса, с какого Скрябин смотрел, ему была видна часть Кремля. Та его часть, над которой возносилась белой свечей колокольня Ивана Великого. То есть, колокольня должна была находиться там, куда смотрел Николай. Только в действительности её белых граненых ярусов и золоченого купола он не видел. Колокольня просто пропала – словно её никогда и не существовало. А купол Успенской звонницы, соседствовавшей прежде с Иваном Великим, превратился в некое подобие изуродованного картечью кирасирского шлема. И казалось, что его нахлобучили на голову обгоревшего в адском пожаре мертвеца – так черны сделались белоснежные когда-то звонничные стены.