Так вот. Прилетел Петенька вместе с Багратионом, и привезли они эдакого лощёного деятеля. Вот даже и не знаю, как-то сразу неприязнь к этому типу внутри меня образовалась. Хорошо хоть, привезли его на рудник, а не к Кнопфелю. С них станется.

— Илья Алексеевич! — О, ежели Витгенштейн вот так официально обращаться изволит — по-любому какая каверза им задумана. Вот же душа беспокойная! — К вам тут из столицы российского синема, славного города Одессы, прилетели.

— И чего ж этим деятелям в своём городе не сидится? В чём я им понадобился? — неприветливо буркнул я.

— Ваша светлость, позвольте мне прояснить! — вклинился, раскланиваясь, невысокий лысеющий господинчик. — Машин Владимир Александрович, режиссер и постановщик, к вашим услугам! Я как представитель синематической общественности, уполномоченный…

— Куда? — перебил я его.

— Что куда? — слегка растерялся Машин. Ну ей-Богу, на такие старые подколки у нас даже пацаны в Карлуке не велись.

— Куда упал намоченный?

Он словно споткнулся на ровном месте. Стоит, глазёнками моргает.

— Простите, я несколько не понял…

— Не обращайте внимания, любезный. Это Илья Алексеевич так шутить изволит, — похлопал его по плечу Багратион.

— Кхм! — откашлялся Машин и предпринял следующую попытку: — Мы хотели бы предложить вам на одобрение текст сценария. Поскольку в главном сражении японской войны вы играли одну из главных ролей… Некоторым образом, сложно без вашего одобрения… Хотя на высочайшем!.. — он ткнул пальцем вверх, — уровне идея снять такой фильм была горячо одобрена…

— Ну если на высоча-а-айшем… — протянул я. — Давайте ваш сценарий. Я сегодня же ознакомлюсь с ним.

— Вы меня очень обяжете, — засуетился Машин, извлекая из своего портфельчика пухлую картонную парку, перевязанную зелёными шнурками. — Огромное, огромное вам спасибо, ваша светлость!

— Всё-всё. Не задерживаю. Петру Петровичу оставлю отзыв, у него заберёте…

Господи, как я ржал! Матерился и ржал. По итогу в мою комнату ворвался встревоженный Витгенштейн. А я сижу, не в силах поднять лицо от стола и подвываю от хохота.

— Э-эй, Илюха, ты чего?

Я только тыкать пальцем в разложенные листки смог.

— Да что случилось⁈

Я сумел приподняться.

— Айко, проявись-ка!

После нападения мы решили, что она останется со мной, а дочери будут охранять княжон и герцогиню.

— Зачем, Илья Алексеевич? — Кажный раз поражаюсь, какой красивый голос у Айко. Прям серебряные колокольчики звенят-переливаются.

— Да вот, думаю, тебе любопытно будет. Оказывается!.. — Я сделал театральную паузу. Ну а что, мы же сценарий синемы обсуждаем? Значит, в патетику не только можно, а и нужно! — Оказывается, у нас с тобой был бурный роман, трагическая любовь, и именно поэтому ты перешла на сторону России. Но коварный соблазнитель — я, — я встал и шутовски поклонился, — отбросил твою любовь, так как не смог оставить жену с ребёнком. И, кстати, ты с горя утопилась. И всё! Только волны бьются о берег крутой. Конец фильмы.

— Чего-о? — опешил Витгенштейн. — Кто утопился?

— Я, — Айко держала в изящной ручке листочек и водила по нему пальчиком: — Вот тут прям так и написано: «Прощай, любимый, наша встреча была ошибкой!» И девушка в розовом кимоно бросилась с утёса в бушующие волны. — Она почесала нос. — Весьма драматически, я бы сказала… — не удержалась и фыркнула: — «Наша встреча была ошибкой!» Ах-ха-ха-ха-ха!

— Господи. Я же даже не читал! Если там такое про тебя, то чего же про нас?

— Окромя безудержного пьянства, обжорства и неисполнения приказов командования — совсем ничего, — не удержался от подколки я.

— Пьянства?.. Обжорства?.. — всё ещё недоумевая, протянул Пётр.

— «„Ты понимаешь, Илья, вот не могу я кровь на трезвую голову видеть! Поэтому и пью!“ — Пилот взмахнул бутылкой шампанского и полез в люк», — зачитал я ему. — Ну, хоть шампанское. Таки ж князья! А!

— Та-ак! А подать сюда этого Машкина! — проорал Витгенштейн в коридор.

— Он Машин. — Поправил я его.

— Да похрену мне кто он такой! Машкин, Пашкин! Я его щас на мелкие кусочки рвать буду!

— Ой, Петя, чего ты так возбудился-то? Вспомни как меня утешал опосля «Свадебного Ворона», а? — опять подколол я его. Петя сегодня пребывал в несвойственной ему роли — над ним шутили, а он — нет. И его это явно нервировало.

А ничего так ординарцы у Витгенштейна вышколены. Буквально через пять минут, два дюжих молодца в фуражках с синими околышами, втащили ко мне в кабинет помятого Машина.

— Что ж вы голубчики? — мягко пожурил их Петя. — Вы извините, господин режиссёр. Излишний энтузиазм подчинённых! Военные дуболомы-с!

Что характерно — означенные дуболомы никуда не ушли и лыбились во все тридцать два, стоя за спиной Машина. Вот чего всегда поражало в Пете, это его мгновенные перемены настроения. Я так не могу. Сижу — рожа от смеха красная, глаза до сих пор утираю. А этот — белая кость! Вежливый, приятный. Не иначе княжеское воспитание, вот что благородная кровь делает!

— Вы скажите, любезный, — осведомился меж тем Витгенштейн, перебирая листки сценария, — а кто автор сего шедевра? Хотелось бы отблагодарить за редкое удовольствие от прочтения.

— Ну-у, — протянул Машин поправляя помятый воротник. — Это некоторым образом коллективное творчество. Но главная роль, безусловно принадлежит вашему покорному слуге, — он поклонился.

— Та-ак! — угрожающе протянул Витгенштейн. Мгновенно поменяв тон. — Значит главная роль? В оскорблении императорской семьи, а также двух княжеских и ещё и семьи его светлости? — он ткнул в меня. — К дознавателям его! Заговор с целью опорочить… Там разберутся в формулировках! Исполнять!

— Есть! — прогудел правый добрый (хотя какой же он добрый?) молодец.

На этом история с синема лично для меня закончилась.

А потом нас всех дружно вызвали в Москву. Вообще всех.

В СОСТАВЕ ДЕЛЕГАЦИИ…

— Я что-то не допетриваю. Ну Иван — брат. Маша с Соней — подружки детства. А мы-то с Серафимой там зачем? — Я, конечно, понимал, что нас, скорее всего, всё равно заставят, но пытался сопротивляться.

— Вот медведь ворчливый, а! — воскликнул Петя, вышагивая по начальственному кабинету нашего училища. — Пора бы уже привыкнуть, а тебе всё высший свет не нравится.

— Не то чтобы не нравится, а… неуютно мне среди всех этих блестящих господ, — с досадой возразил я. — Тут не так встал, на того не так посмотрел… Греха не оберёшься!

— Да перестань! — Иван плюхнулся около меня на диван и слегка толкнул в бок. — Все знают, что у русской короны имеется особенный эксцентричный герцог. Это, можно сказать, твоя самобытная черта.

— Вот ещё, «самобытная»! — ещё пуще забухтел я. — Я вам что — абориген африканский? В Брюсселе, говорят, до чего дошли — в зоопарке семью нигров показывают! И меня туда же. Вьюноши из благородных семейств будут меня друг другу на всех этих великосветских приёмах представлять: «Вот поглядите, господа, натуральный сибирский дикарь-с!» — писклявым голосом изобразил я.

— Чё придумал ещё, э! — осуждающе прогудел Багратион, тоже плюхаясь на диван, но с другой от меня стороны: — А кто против египетского Бегемота честь наших русских оборотней поддержит, скажи-ка?

— Да хоть бы и ты! Особливо сейчас. Ты, братец, куда как здоров! — с готовностью ткнул в него пальцем я и, не удержавшись, добавил старушечьим голоском: — Нонеча-то волки крупныи-и-и, не то что давеча!

Петя фыркнул, а Багратион дипломатично заметил:

— Но медведи ещё крупнее, тут уж ты не поспоришь.

— Зато ты из древнего великого рода, — привёл неперебиваемый аргумент я.

— А ты зато белый и пушистый! — обрубил наш спор Иван. — И вообще! Каждый из вас хорош, но, случись что, вы двое вместе просто оглушительно смотритесь. Особенно в компании белых лис. Так что это вопрос решённый.