Однако прежде, чем Иванушка сумел соединить все концы – понять, как связана эта прореха со всеми прошлыми и нынешними деяниями его деда, – тот снова заговорил:

– Но ежели ты видел, что солнце не может зайти, то, стало быть, кто-то приложил руку к тому, чтобы тебе такое видение навеять. Кто-то навёл на тебя чары, чтобы ты увидел это.

– Как кто-то навёл чары на здешних мертвецов, чтобы они восстали?

Иванушка удержался – не прибавил: «Чтобы и ты восстал». Не хотел лишний раз испытывать терпение своего деда. Но купец-колдун в который уже раз уловил ход его мыслей.

– Уверен: чародей был один и тот же. Но вот у меня самого, Ванятка, имелись и другие причины, чтобы восстать. – Кузьма Алтынов искривил серые губы Зины в подобии усмешки.

– Я думаю, – сказал Иванушка, – мне эти причины известны.

В этот момент на периферии его зрения мелькнуло лазоревое пятно. И купеческий сын повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: девица-кукла снова выбросила вперёд свою единственную руку. И теперь ей удалось-таки схватить Рыжего. Правда, не за шкирку – за хвост.

– Эрик, беги! – запоздало крикнул Иванушка.

Котофей завопил сдавленно и хрипло – удушение явно не прошло для него даром. И дёрнулся так резко, что, будь он ящерицей, хвост его наверняка отвалился бы – остался в руке девицы в лазоревом. Но вырваться Рыжий не сумел. Как видно, слишком уж крепко его держали. Девица-кукла вскинула руку и сделала резкий замах, как если бы Эрик был камнем в праще. А затем метнула рыжего зверя прямо в ствол старой липы, росшей от неё саженях в двух с половиной или трёх.

Кошки всегда приземляются на четыре лапы – это Иванушка давно усвоил. Так что Эрик, хоть и едва живой после схватки с лазоревой, успел сделать в воздухе акробатический разворот – повернулся лапами к земле. Но летел-то он не на землю! Иванушка ахнул, понимая: спасти котофея он не успеет. Даже если мгновенно к нему ринется. Тот прямо сейчас размозжит себе рыжую башку о ребристый древесный ствол.

Однако до этого ствола Рыжий не долетел примерно треть аршина. Завис в воздухе, смешно раскинув все четыре лапы, как если бы он вознамерился изобразить бабочку. Однако коты не порхают, как бабочки. Будь иначе, на Иванушкиной голубятне давно не осталось бы ни одной живой птицы. И купеческий сын повернул наконец голову – посмотрел на своего деда, который по-прежнему стоял чуть позади него.

Лицо Кузьмы Алтынова было запрокинуто. И взгляд своего единственного глаза он вперил в кота. Глядел на него, не отрываясь.

Когда-то в одной из книжек, имевшихся в уездной библиотеке, Иванушка вычитал словечко «левитация». Оно означало фантастическую способность живых существ летать по воздуху. Но тогда, при чтении, купеческий сын ни на миг не поверил, что подобное возможно. Ну, не был же он и в самом деле Иванушкой-дурачком! И вот вам, пожалуйста: мало того что его дед левитировал давеча, когда перемещался в воздухе над землёй, так теперь купец-колдун ещё и заставил левитировать кота. Хотя Кузьме Алтынову это явно давалось нелегко. Вся его скрюченная фигура с несуразно отросшей рукой выражала крайнюю степень напряжения. А на согбенной спине широко разошлась прореха – сделанный каким-то острым орудием разрез. И сквозь эту дыру, располагавшуюся над левой лопаткой деда, Иванушка снова разглядел замаскированную кем-то смертельную рану.

– Дедуля, – прошептал купеческий сын – говорить громко он опасался, боясь, что это может прервать немыслимое парение Эрика в воздухе и котофей врежется-таки в дерево, – опусти его на землю! Пожалуйста!

И Кузьма Алтынов сделал даже больше, чем просил его внук: не просто вернул кота на землю – плавно перенёс его по воздуху к самым ногам Иванушки. И бережно опустил на траву. Эрик ошалело встряхнулся, как если бы на него выплеснули ковш ледяной воды. А потом запрокинул голову и уставился – не на своего хозяина, а на уродливую фигуру купца-колдуна.

«Интересно, – спросил сам себя Иванушка, – что может думать кот обо всех этих мертвецах-калеках? О девице с одной рукой, которая чуть было не убила его? О горбатом одноглазом мужике, который заставил его летать по воздуху? Кот может решить, что он сошёл с ума? Или нет?»

Однако Рыжего все эти странности, похоже, совсем не занимали. Он фыркнул и отвёл взгляд от купца-колдуна, словно бы говоря: подумаешь, ничего особенного. А потом – поразительное дело! – уселся на землю и с самозабвенной тщательностью принялся вылизываться.

Иванушка облегчённо выдохнул – он только теперь понял, как долго задерживал дыхание. А потом перевёл взгляд на своего деда – окинул взглядом его всего, от согбенной спины и до руки со множеством локтей. И снова едва не перестал дышать, когда увидел, как на сей раз преобразилась эта рука.

К голове Зины прилеплялось теперь не подобие пуповины. И даже не мнимая кровяная колбаса. Всего за пару минут рука Кузьмы Алтынова совершенно обесцветилась – стала походить оттенком на шляпку бледной поганки. Ладонь, что накрывала голову Зины, сделалась полупрозрачной. И сквозь неё частично просвечивали чёрные волосы поповской дочки. А пальцы купца-колдуна и вовсе были почти не видны – походили на истаявшие кривые сосульки на мартовском солнце.

Впрочем, говорить – устами Зины Тихомировой – Иванушкин дед пока ещё мог.

– Силы мои на исходе, Ванятка, – прошелестел он, – так что не стану рассусоливать. Ежели ты понял, что заставило меня вернуться, то поймёшь и остальное.

И дальше он говорил так тихо, что Иванушке пришлось целиком обратиться в слух, чтобы разбирать его слова. Что, возможно, было и к лучшему: так он мог не всматриваться в пергаментное лицо Зины. Не ужасаться его омертвелости. И не думать о том, что всё, с ней произошедшее, лежит на его совести.

Сказанное дедом отчасти подтвердило догадки Иванушки. Но во многом стало для него полным откровением. И он в изумлении покачал головой, когда дослушал Кузьму Алтынова.

– Так ты понял меня? – спросил купец-колдун. – Скоро зайдёт солнце, и мне пора уходить. Я не могу ждать.

– Я понял, – кивнул Иванушка – и обернулся к деду, вгляделся в его настоящее лицо. – И готов исполнить всё то, чего ты требуешь, дедуля. Но не мог бы и ты сделать для меня кое-что?

– Вернуть твою подругу к жизни я не могу. Не смог бы, даже если бы и захотел.

«А ты ещё и не хочешь этого делать, дедуля! – подумал Иванушка. – Ну, да ладно! Если Бог даст, я и сам с этим управлюсь».

– У меня другая просьба к тебе будет, – проговорил он. – Ответь мне: где сейчас батюшка? Тебе ведь это известно? Ты сказал: я снова его увижу, когда сделаю, как ты велишь. Но мне нужно знать: с ним ничего плохого не случилось? Ты говоришь, что я должен без промедления уходить отсюда, но я не уйду, пока этого не узнаю.

Кузьма Алтынов что-то ответил внуку. Но так тихо, что Иванушка опять повернулся к Зине, надеясь понять слова деда по движениям её губ.

– Дедуля, я не разобрал! Повтори, пожалуйста! – попросил он.

Однако его дед ничего ему не повторил. Его рука цвета бледной поганки отпала вдруг от головы Зины – с почти непристойным чмоканьем. А потом начала очень быстро, сустав за суставом, втягиваться в чёрный пиджачный рукав купца-колдуна. И только слышались частые сухие щелчки, когда очередной локоть входил в дедово плечо.

– Дедуля, нет! Погоди! – воскликнул Иванушка.

Но он уже и сам понял, что «годить» его дед не станет. Солнце вот-вот должно было закатиться по-настоящему, и, стало быть, Кузьме Алтынову всего ничего оставалось пребывать в более или менее человеческом облике. Эрик перестал наконец намывать морду лапой – снова вперил взгляд своих жёлтых глазищ в купца-колдуна. А тот крутанулся на месте – повернулся к внуку спиной, на которой зияла прореха. И прыгающей походкой устремился прочь.

Кузьма Петрович больше не левитировал – удирал некрасивой, какой-то крысиной побежкой. И бежал он в сторону алтыновского склепа, витражное окно которого переливалось многоцветным сиянием в лучах низкого солнца. Иванушка, пожалуй, легко мог бы догнать деда – если бы захотел. Однако у купеческого сына имелись дела поважнее.