Иванушка бросил наземь бесполезный для него сейчас шестик-махалку. И кинулся к Зине.

Поповская дочка лежала на земле всё в той же позе: руки вытянуты вдоль туловища, ноги в порванных чулках отведены чуть вбок, в точности как тогда, когда Иванушка запнулся о них. Купеческий сын хотел было одёрнуть на девушке юбку, но тут же решил: сейчас не до подобных пустяков. Он и без того потерял непозволительно много времени, разговаривая через Зину с дедом. И если его расчёты не оправдаются, если он, Иван Алтынов, не спасёт девушку, которую любит, как он, спрашивается, станет жить дальше? При условии, конечно, что это дальше у него будет.

Иванушка подхватил Зину за подмышки, рванул с земли вверх – поднял на вытянутых руках. И тут снова подала голос лазоревая – купеческий сын ухитрился почти позабыть про неё!

– Она уже не станет прежней, – выговорила девица-кукла с совершенно человеческой – злорадной – интонацией. – Теперь у тебя есть только я.

Иванушка ощутил, как по спине у него потёк пот. И, уж конечно, не от напряжения физических сил. Зина весила пуда[3] три, не более. Мешки с мукой в алтыновских лавках и то были тяжелее. А их купеческий сын поднимал легко, играючи. Холодный пот прошиб Иванушку, когда он заглянул в пергаментное лицо Зины. Только глаза – чёрные, блестящие – ещё напоминали на этом лице о Зине прежней. И ясно было: когда наступит настоящий, не мнимый закат, от неё не останется и этого.

Но пока что глаза эти смотрели на Иванушку, отображая мольбу, надежду, ужас – и что-то ещё. Что-то новое, чего раньше в них не было. Говорить поповская дочка явно не могла: только купец-колдун способен был заставить шевелиться её серые губы. Однако Иванушке и не требовалось, чтобы она говорила.

– Потерпи, Зинуша, – прошептал он. – Сейчас мы всё исправим.

Держа безмолвную Зину на весу, он почти бегом устремился к лазоревой. Зина болталась у него в руках даже не как марионетка с обрезанными нитками – как мокрая рубаха на бельевой верёвке.

– Хочешь сличить нас двоих? – снова подала голос девица в лазоревом. – Определить, кто лучше?

Она по-прежнему лежала на боку, как и тогда, когда метнула Эрика в дерево. Не делала попыток подняться. И купеческий сын подумал: она не без умысла продолжает лежать на левом боку. В такой позиции меньше было заметно, что правая рука у неё отсутствует. А сходство с живой, всамделишной Зиной казалось просто поразительным. Даже с учётом того, что из распоротого кошачьими когтями туловища лазоревой клочками лезла ватная набивка.

Иванушка не удостоил девицу-куклу ответом. Едва оказавшись рядом с ней, он встал возле её головы. И поднял Зину в воздух как мог высоко – по-прежнему на вытянутых руках.

Только тут, кажется, лазоревая начала понимать, что он собирается сделать. Она вскинулась, попыталась откатиться вбок, однако Иван Алтынов наступил ей на плечо ногой, обутой в разношенный сапог. Придавил самозванку к земле. А потом резко, с размаху, опустил безжизненную Зину в белом на её лазоревую двойницу. Так опустил, что ноги Зины, на одной из которых не было туфли, врезались лазоревой в голову.

«Плохо, что одна её нога не обута, – подумал Иванушка запоздало. – Ногой в чулке она её толком не ударит».

Так оно и вышло. Со стороны обутой Зининой ноги голова девицы-куклы промялась от удара, и лазоревая пронзительно завизжала, как если бы и вправду могла испытывать боль. Однако там, куда ударила Зинина нога в одном чулке, только растрепались чёрные кукольные волосы, которые сейчас куда больше походили на человеческие, чем сухие и тусклые волосы другой Зины.

– Не смей! – завопила Зина в лазоревом. – Её ты уже убил, когда ослушался деда! А теперь хочешь и меня убить?!

Иванушка поразился тому, как точно девица-кукла всё оценила – то, что произошло между ним и дедом. Пожалуй, другая Зина не сумела бы так. И впервые он ощутил сомнение: а вправе ли он делать то, что он делает? Кто из этих двух девушек в большей степени является сейчас человеком? И кто останется у него самого, если он и вправду убьёт их обеих?

Но тут что-то мягко ударило ему в ногу – в ту, которой он стоял на земле, не прижимал лазоревую. Иванушку словно бы хотели разбудить. И эту побудку устроил, конечно же, Эрик Рыжий. Даже если он и лишился своей способности отпугивать живых мертвецов, кошачьего чутья он явно не утратил – запросто мог отличить живое от неживого. А главное – Иванушка мгновенно вспомнил, что лазоревая всего несколько минут назад собиралась сделать с его котом. Его Зина – живая девушка, которую он любил – такого не сотворила бы ни за что на свете.

Купеческий сын снова воздел Зину в белом высоко над землёй и ещё раз ударил её ногами по голове девицы-куклы. А потом проделал это ещё раз. И ещё.

Девица в лазоревом снова визжала. И бранилась. И осыпа́ла Ивана Алтынова страшными проклятиями. Однако купеческий сын больше не вслушивался в её слова. А вскоре они стали такими невнятными, что их и разобрать уже было нельзя: Иванушка увидел, как изо рта девицы-куклы тоже полезла ватная набивка. Так что Зине в лазоревом приходилось сплёвывать большие её куски, чтобы продолжать свои выкрики. И это показалось купеческому сыну самым жутким из всего, что он видел за тот день.

Эрик зашипел и отскочил в сторону. Даже кота такое зрелище ужаснуло своей противоестественностью. Но, слава богу, очередной удар Зининой ноги, обутой в туфлю, достиг-таки цели. Набитая ватой голова девицы-куклы глубоко промялась, огромный ватный валик выкатился из неё на траву, и наконец-то наступила тишина.

Иванушка ощутил, что тело Зины больше не колыхается у него в руках, подобно мокрой рубахе. Девушка в белом в одно мгновение обрёла вес и плоть. А лицо её, на которое Иванушка поглядел с ужасом и отчаянной надеждой одновременно, тут же перестало быть пергаментным: стало наливаться румяной свежестью.

Зина смежила веки, и это напугало Иванушку до чёртиков. Но, когда купеческий сын опустил девушку наземь, глаза её тут же открылись вновь.

Зина сморгнула несколько раз, коротко выдохнула, а потом подняла на Ивана Алтынова широко распахнутые чёрные глаза – блестящие, глядевшие испытующе. В глазах этих плескалось несказанное изумление.

– А где же снег? – вопросила поповская дочка.

– Снег? – У Иванушки мелькнула нехорошая мысль: девушка, которую он любит, повредилась умом; однако потом он вспомнил про солнце, которое всё никак не желало закатываться, и спросил: – Когда ты видела снег?

– Да тогда, когда подошла к кладбищенским воротам! Он был такой сильный – прямо настоящий буран! Но сугробов я сейчас не вижу…

– А что ты помнишь после этого – после того, как попала в буран? – задал Иванушка вопрос, который более всего его волновал.

Он понятия не имел, что станет делать, если Зина вспомнит, как через неё с ним говорил Кузьма Алтынов. И что именно он говорил. И как она лежала на земле с задравшимся подолом, который теперь, по счастью, расправился сам собой. И как под её ногами развалилась на части голова девицы-куклы в лазоревом платье, которая до последнего мига продолжала говорить Зининым голосом.

Зина молчала целую минуту, морщила лоб, хмурилась, а потом произнесла:

– Ничего не могу вспомнить, хоть убей! Вот – шёл снег, а вот – я уже очутилась здесь. Но ты мне так и не сказал, куда весь снег подевался?

– Да что ты, Зинуша, – проговорил Иванушка с невыразимым облегчением, – какой же может быть снег в августе? Тебе всё примерещилось!

Не похоже было, что девушка ему поверила. Она уже открыла рот, явно собираясь спросить о чём-то ещё. Однако Иванушка её опередил.

– Пойдём! – сказал он и за руку поднял её с земли; рука Зины была тёплой, живой, и, главное, рук этих у неё было две. – Мы должны зайти кое-куда, а потом нам нужно будет уходить отсюда – возвращаться домой.