– Я не стану её убивать, – прошептал Иванушка.

И метнул свой шестик.

– Не смей! – услышал он позади себя голос (Зины) деда Кузьмы Петровича.

Но махалка уже врезалась в левое плечо твари в лазоревом, так что снова полетели грязно-белые обрывки. Мнимая Зина повалилась на спину и несколько мгновений ещё продолжала стискивать горло Эрика. Но потом пальцы её единственной руки всё-таки разжались, и Рыжий упал на траву рядом с её изорванным боком. От Иванушки девица-кукла и кот были саженях в пяти, но купеческий сын не решался преодолеть эти пять саженей. Стронуться с места означало бы выпустить из виду другую Зину. Настоящую, хоть и не казавшуюся теперь живой. Ту, чьими устами говорил с ним сейчас его дед. Ту, которую любил он, купеческий сын и внук Иван Алтынов.

– Ты меня ослушался, – выговорил Кузьма Петрович, в шелестящем голосе которого ощущалось одно только удивление.

Однако Иванушку не обмануло отсутствие гневных интонаций в дедовом голосе. Рука, которая охватывала голову Зины в белом наподобие клобука, перестала ходить ходуном и словно бы налилась чёрной кровью. Она больше не казалась гигантской пуповиной или несуразно удлинившейся конечностью какого-нибудь старого эфиопа. Теперь она походила на немецкую кровяную колбасу, которой, среди прочего, торговали в алтыновских лавках. Только колбаса эта была таких размеров, что вполне могла бы удовлетворить аппетиты даже великана Гаргантюа, книжку о котором Иванушка читал в уездной библиотеке. Уж конечно, принести домой такую срамную книжицу он не решился бы ни за что.

– Прости, дедуля, – выговорил Иванушка, кося одним глазом на распотрошённую куклу в лазоревом платье и на своего кота.

Рыжий лежал, не шевелясь. Но и однорукая тварь тоже была неподвижна – не пыталась больше душить Эрика. Лучи заходящего солнца – в который уже раз заходящего – подсвечивали их с одного бока. Так что и кот, и мнимая девица казались подобием ярмарочных скоморохов, облачённых в половинчатые двухцветные костюмы.

– Я прощаю тебя, – сказал Иванушкин дед, голос которого больше не шелестел, а словно бы сыпался, как песок в стеклянных часах. – Купец первой гильдии и не должен плясать под чужую дудку. Его право – поступать, как ему подскажут разум и долг.

«Я не купец первой гильдии», – хотел было возразить Иванушка. Но тут страшное подозрение ударило его с такой силой, что он едва не начал задыхаться, как его рыжий кот минуту назад.

– Дедуля, – вымолвил Иванушка, молясь, чтобы голос его не дрожал, – а где сейчас батюшка? Он ведь был с тобой, когда всё началось?

Он хотел сказать: когда ты восстал; но не решился.

– Скоро ты всё узнаешь, – пообещал его дед, и кровянистая чернота его руки начала радужно переливаться, словно подёрнулась гнилостной плёнкой. – А пока что – внимай тому, что я скажу. Твоя подруга должна была сама убить свою двойницу, поскольку она сама её и сотворила. Но теперь она этого не сделает. Без моей помощи она и шевельнуться не сможет. А я отпущу её, как только договорю.

Иванушка хотел было возразить, возмутиться. Он понимал: дед хочет наказать его за ослушание, однако Зину-то ему за что было наказывать? Это выглядело бы злобной несправедливостью, и только. Но потом купеческому сыну припомнились все те нехорошие слухи, что ходили в Живогорске про его деда. И теперь получалось: никакие это были не слухи. А потому Иванушка прикусил язык – смолчал. Он и так достаточно разозлил уже Кузьму Алтынова – восставшего из мёртвых одноглазого колдуна, который тем временем говорил:

– Для своей подруги ты уже ничего сделать не сумеешь. Зато сумеешь – для себя. Ежели исполнишь в точности всё, что я тебе велю.

Тут Иванушка с громадным облегчением заметил, как пошевелился его кот. Рыжий был жив! Но купеческий сын сразу же и устыдился этого чувства облегчения. Зина – его Зина! – лежала сейчас на земле как неживая, и через неё с ним говорил его дед, умерший пятнадцать лет назад. А он, Иван Алтынов, смел радоваться тому, что его кот уцелел в схватке с нежитью!

И дед словно бы прочёл мысли Иванушки. Или, быть может, просто проследил направление его взгляда. Рука-то Кузьмы Алтынова была здесь, а сам он стоял сейчас от Иванушки обок и чуть позади. И купеческий сын боялся даже повернуть голову в его сторону – а ну, как согбенная дедова фигура снова парила сейчас над землёй?

– Твой кот, – прошелестел Кузьма Петрович, – хоть и выжил, но будет теперь для тебя бесполезен. Ты ведь, Ванятка, совсем не такой простак, каким тебя считают. Ты сразу понял: кот – существо, способное отогнать ходячих покойников. Кошки не только чуют их истинную природу – они заставляют всех нас о ней вспомнить.

«Всех нас, – отстранённо повторил за ним Иванушка, но не вслух, конечно же. – Мой дед и не пытается скрыть, кто он такой на самом деле…»

И тут же Иван Алтынов краем глаза уловил, как зашевелилась распотрошённая девица в лазоревом. Она пока что не пробовала снова схватить Эрика, но Рыжий находился слишком уж близко от неё – буквально под боком. И купеческий сын мысленно подтолкнул котофея: «Ну, давай – хотя бы отползи в сторонку, если нет сил встать на лапы!»

А Кузьма Алтынов продолжал между тем вещать омертвевшими устами Зины Тихомировой:

– И нам неприятно вспоминать, кто мы такие. Уж ты мне поверь. Кому ж это понравится – знать, что превратился в умертвие? Но теперь твой кот увидел вблизи свою собственную смерть. И больше он мёртвых не напугает. Он стал для нас почти таким же, как мы сами.

Эрик начал подёргивать лапами – он словно бы и вправду уловил, как его хозяин безмолвно к нему взывает. Но отползти (а тем более – отбежать) от девицы-куклы у него пока не получалось.

Так что Иванушка слушал деда вполуха. Во время его тирады он следил, что будет делать девица в лазоревом. Слова деда не особенно встревожили его. Если его кот станет просто рыжим зверем, а никаким не стражем загробного мира, невелика беда. Чугунный прут из кладбищенской ограды тоже показал себя надёжным средством, чтобы отогнать ходячих покойников. А на худой конец и палка-махалка сгодилась бы.

«Беда-то в другом», – подумал Иванушка.

И снова дед будто прочёл его мысли.

– Солнце скоро зайдёт, – сказал Кузьма Алтынов. – И тогда мы все – такие, как я – сделаемся втрое опаснее. Потому я и должен переговорить с тобой не медля – при свете дня.

И от упоминания заката Иванушку прямо-таки передёрнуло.

– Дедуля, – спросил он, по-прежнему не решаясь повернуть к деду голову, – это ты сделал так, чтобы солнце никак не могло закатиться сегодня?

Кузьма Алтынов не отвечал так долго, что Иванушка успел за это время углядеть, как его кот медленно пополз в сторону от девицы в лазоревом, волоча за собой задние лапы, двигая только передними. И как девица натужно перекатилась на правый бок и протянула к коту свою левую руку. Даже сделала такое движение скрюченными пальцами, будто намеревалась ухватить рыжего зверя за шкирку. Но промахнулась, цапнула только воздух над загривком Рыжего. Пока что промахнулась.

– Мне не под силу сделать такое – чтобы солнце не могло закатиться, – выговорил наконец Кузьма Алтынов. – Никому такое не под силу. У меня всего один глаз остался зрячим, но и то я вижу ясно: солнце зайдёт примерно через три четверти часа.

Иванушка так отвлёкся на кота и на девицу-куклу, что даже вздрогнул от неожиданности, когда всё-таки услышал ответ своего деда. И перевёл взгляд на бедную Зину, к голове которой присосалась, словно инфернальная пиявка, рука мёртвого купца-колдуна. У Иванушки сердце зашлось от ужаса и жалости, когда он увидел, что лицо девушки, которую он любил, стало уже не просто пергаментным – оно приобрёло оттенок отсыревшего пергамента, много лет пролежавшего в тёмном подвале. А он, Иван Алтынов, просто стоял рядом и вёл беседу со своим скрюченным дедом, пока Зина утрачивала всякое сходство с живым существом.

И тут мысль о согбенной дедовой фигуре потянула за собой другую. Вызвала воспоминание: вот Кузьма Алтынов парит над землёй, а сквозь прореху на его спине…