– Так она всё-таки знает грамоту?

– Дед учил её читать и писать. Но она, насколько мне известно, только с грехом пополам умеет подписываться, да читать по слогам. Так вот, через четыре года после рождения сына Лев Сергеевич свою гражданскую жену оставил. Тут и повод подвернулся: началась война, и он отправился на фронт – осуществлять революционную пропаганду. Правда, закончилось всё для него очень плохо: агитацию за поражение царского правительства в войне расценили как вражескую диверсию. Дедушку отдали под суд военного трибунала и в 1916 году приговорили к расстрелу.

– Да, невеселая история…

– Веселого мало. Ну, а мой папа прямо перед империалистической войной окончил Московский университет. На фронт его не взяли из-за проблем со зрением, так что он вернулся в свой уезд – руководить архивом. И звал Марью Федоровну с сыном переехать к нему, в город, но та наотрез отказалась. А вскоре после революции, не то в 1919-м году, не то в 1920-м, она официально вышла замуж за Ивана Дмитриевича Петракова – деревенского активиста, возглавлявшего комитет бедноты. И расписалась с ним по новой моде в ЗАГСе. Но обиду на первого мужа наверняка затаила – раз уж решила дать сыну другое отчество и другую фамилию.

– А общих детей у Марьи Федоровны и Ивана Дмитриевича не было?

– Нет. И в селе поговаривали: это Бог наказал Ваньку Петракова за то, что он сжег Пятницкий храм.

«Интересно, – подумал Николай, – когда Петраков говорил, что его отец не поджигал храм – какого отца он имел в виду: юридического или биологического?»

– А Марья Федоровна, по словам бабы Дуни, очень хотела родить дочь, – продолжала между тем Лара. – И ведь у Ивана Петракова, который раньше уже состоял в браке, были три дочери! Только они вместе с его первой женой умерли от «испанки» в 1918-м. Вероятно, Марья Федоровна рассчитывала, что Иван и её дочерью обеспечит.

– Можно её понять. Служить Макоши способны только женщины, и Марье Федоровне некому оказалось передать ведьмовское наследство.

– Марья Федоровна – жрица Макоши? Вы уверены? – переспросила Лара с жадным интересом. – Я должна с ней переговорить как можно скорее!

– Боюсь, это вряд ли получится.

– Вы что, её арестовали?

– К сожалению, нет, – усмехнулся Скрябин. – Да не глядите вы на меня так сердито: арестовывать кого-либо – отнюдь не мое любимое занятие. Но лучше бы гражданка Петракова сидела под арестом: нам бы, по крайней мере, было известно её местонахождение.

– Вы хотите сказать…

– Да, – кивнул Николай, – она пропала. И где её искать – я понятия не имею.

5

Ведерко, в котором старик Варваркин плавил смолу, действительно стояло под лодкой. А рядом с ним бугрился грубой тканью крайне подозрительный предмет.

– Это что еще за…? – Петраков произнес непечатное слово.

– Мешок с чем-то, что же еще? – резонно заметил Эдик.

– Вижу, что мешок. И немаленький. Только за каким рожном он тут очутился?

– А давайте развяжем его и заглянем внутрь!

Однако бечевку на мешке затянули каким-то очень уж хитрым способом.

– Вот черт! – ругнулся Адамян, когда пальцы его в очередной раз сорвались с узла, и шероховатые веревочные волокна в кровь ободрали ему руку. – Может, просто прощупаем прямо сквозь мешок – что там?

И он, не дожидаясь ответа Петракова, стал пробовать мешок на ощупь. Но тут же руки и отдернул. Прокурорский следователь, видя это, пощупал мешок сам. И с уст его сорвался уже целый поток цветистой брани.

– Что, труп? – с обреченностью в голосе спросил Адамян.

– Похоже на то. – Григорий Иванович смачно и со злостью сплюнул. – Второй за сутки…

– Тогда лучше оставить всё, как есть – в смысле, веревку не развязывать. Узел своеобычный, и его можно считать уликой. Давайте так: вы останетесь здесь, а я побегу в школу за остальными. Принесем фотоаппарат…

– Да много толку от вашего аппарата!.. – Петраков сунул руку за голенище сапога и вытащил оттуда не какой-нибудь перочинный ножик, а самый настоящий штык в ножнах («А ведь холодное оружие было при нем, пока товарищ Скрябин его допрашивал!..» – мелькнуло в голове у Эдика). – Разрежем мешок – и вся недолга. И узел сохраним, и произведем осмотр содержимого.

Не слушая возражений Адамяна, он вспорол мешковину одним ловким движением. И на мокрый песок из разреза вывалилась женская рука: тощая, с выступающими венами, покрытая смуглой сморщенной кожей.

– Какая-то пожилая женщина, – проговорил Эдик.

Петраков ничего не ответил ему. Ухватившись за края надреза, он рванул мешковину в разные стороны (Адамян только охнул: улики уничтожались безвозвратно), и наружу выпал обнаженный труп. Черные с сильной проседью волосы закрывали лицо покойницы (во всяком случае, так сперва показалось Эдику), а кожа на её шее собралась какими-то очень уж крупными складками, мало похожими на обычные старческие морщины. Молодой человек глянул повнимательней, и до него дошло: волосы не падали на лицо женщины. Просто её голова была повернута затылком вперед, как у целлулоидной детской куклы.

Петраков при виде обнаженного трупа поднялся на ноги и чуть попятился.

– Пе…переверни её… – с трудом выговорил он.

– Что, простите? – переспросил Эдик; он прикидывал, кто мог так круто обойтись со старушкой, и какой силой должен был обладать убийца.

– Л-л-лицом вверх, – повторил свою просьбу сделавшийся вдруг заикой Григорий Иванович.

И на сей раз Адамян понял его: взялся за плечи женщины и уложил её животом на песок. А затем сдвинул в сторону её полуседые космы, и взору его предстал страшный искаженный лик с вылезшими из орбит глазами и посиневшей кожей. Если он и видел убитую когда-то прежде, то узнать её в таком виде всё равно не смог бы.

И тут окский берег огласил крик: следователь прокуратуры начал вопить яростно и пронзительно. Лицо его при этом отображало такое отчаяние, что у Эдика упало сердце: без слов ему всё стало ясно.

Петраков кричал долго, и умолк только тогда, когда Адамян влепил ему (с крайней неохотой) звонкую и увесистую пощечину.

6

Пока Петраков и Адамян исследовали на берегу мешок, Скрябин и Лара продолжали беседовать в доме Варваркиных.

– Мой папа до начала империалистической войны несколько раз приезжал в Макошино – тогда еще в Пятницкое – к своему отцу и его жене, – говорила девушка. – Он ведь намного старше дяди Гриши: когда тот родился, папа уже учился в университете. И он страшно заинтересовался местными легендами. Те газетные вырезки в альбомах – их папа собрал.

– Значит, он и был тем архивариусом, который в начале двадцатых годов раскопал материалы о здешней топонимике и предложил село переименовать?

– Да, это был он. Моя мама как-то пошутила, что макошинские легенды стали для него вторым ребенком после меня. А я думаю: не вторым, а первым. Ведь о них папа узнал еще до моего появления на свет. Ну, а дату переименования Пятницкого в Макошино ему удалось подгадать так, что она совпала с моим днем рождения. 30-го августа 1921 года – в день, когда были подписаны документы о переименовании, – мне исполнилось три года. Но потом… – Она запнулась.

– Что – потом?

– Потом до папы стало доходить, что все эти истории – не фольклор и не увлекательные байки. Макошино – самое настоящее средоточие ведьмовских сил. Здесь располагалось когда-то древнеславянское языческое капище, где служили Макоши и даже будто бы совершали человеческие жертвоприношения. Благодатная почва для всякой нежити! Но, когда в селе начал действовать храм Параскевы Пятницы – покровительницы усопших душ, нежить попритихла. А вот после пожара…

– Но кто же всё-таки сжег Пятницкую церковь? Отчим Григория Ивановича?

– Если б знать... Но я должна до конца разъяснить вам, с какой целью я сюда приехала.

– Разве не собирать материалы для диплома?

– Напрасно вы иронизируете! Моя дипломная работа, которую, боюсь, мне никогда не защитить, действительно посвящена славянской инфернальной мифологии. Но изучать эту мифологию я стала именно под влиянием папиного увлечения местными демоническими персонажами. А когда в начале месяца папа узнал от дяди Гриши, что произошло в Макошине, то известил об этом и меня. Так что я взяла на работе отпуск без содержания и ринулась сюда. А дяде Грише папа дал совет: сообщить о макошинских событиях на Лубянку. И даже составил для него черновик письма, которое следовало отослать в НКВД.