1

Антонина, супруга Никифора Андреевича Кукина, оказалась высокой худощавой женщиной лет сорока, с бледным изможденным лицом и огромными карими глазами, тени под которыми имели синевато-черный оттенок. Головной платок председательши съехал ей на плечи, волосы растрепались и свисали космами. Вид у неё был одновременно мученический и зловещий. «Прямо Параскева Пятница с древней иконы!» – подумал Николай.

Женщина беззвучно плакала, утирая глаза кончиками платка, пока Скрябин – стараясь опускать самые неприятные подробности, – рассказывал ей о ночных событиях. И – да: она знала, куда её муж положил наградное оружие. Пистолет (действительно – системы «ТТ») лежал на прибитой к стене полочке – за портретом товарища Сталина. Судя по тому, что полка эта висела в обращенном на восток углу, который принято называть красным, прежде на ней стояли иконы.

Обернув руку носовым платком, Николай извлек из пистолета обойму и обнаружил, что одного патрона в ней недостает, а от канала ствола пахнет недавно сгоревшим порохом.

– Ваш муж хоть раз из этого пистолета стрелял? – спросил Скрябин у Антонины. – Может, ходил в лес по воронам палить?

– Да что вы! Разве Никифор – дитё малое, чтобы творить такое? Как получил пистолет – так и положил его за божницу. То есть… – Женщина смешалась. – То есть – за портрет товарища Сталина.

– А бумаги, присланные с пистолетом – они где?

– Лежат вместе с остальными документами. – Кукина произнесла последнее слово с ударением на втором слоге. – У Никифора в шкапчике.

И там оказалась не только сопроводительная документация к странной бандероли, но еще и бумажная упаковка, в которой «наградное» оружие было прислано.

Скрябин разложил на круглом обеденном столе все добытые улики: пистолет, обойму с семью патронами вместо восьми, надписанный бумажный пакет с почтовыми отметками и отпечатанное на машинке письмо с размазанным фиолетовым штампом Народный комиссариат обороны СССР. Впрочем, даже не этот подозрительный документ вызвал у Скрябина наибольший интерес. Куда больше он заинтересовался пакетом из коричневой упаковочной бумаги. Почтовые отметки на нём сохранились превосходно, но это были одни лишь круглые штемпели Макошинского отделения связи с датой: 10 05 39.

– Что же, – сказал Николай, – с вашего разрешения, я эти вещи заберу с собой. В интересах следствия.

– Забирайте, если надо. – Антонина перестала уже всхлипывать и теперь внимательно следила за всеми манипуляциями Скрябина. – Может, вам газетку дать – завернуть всё это?

И четверть часа спустя Николай отослал Суркова домой – отсыпаться. А сам, спрятав под плащ-палаткой газетный сверток, поспешил обратно к школе. Крупные капли дождя вразнобой долбили по его плащ-палатке, словно литеры пишущей машинки – по листу бумаги, и Скрябин даже не сразу услышал, как кто-то его окликает.

2

Когда Петраков и Адамян дошагали под проливным дождем до речной станции, то не обнаружили там ни одного человека. А на двери лодочного сарая висел огромный замок.

– Ничего страшного, – сказал Григорий Иванович. – Дядя Степан всегда свою лодку в одном и том же месте оставляет – отсюда неподалеку. Глядишь, и ведерко смолы там окажется.

И, впечатывая подошвы сапог в размокший песок, они двинулись по берегу Оки к лодке старика Варваркина. Нынешней весной заядлый рыбак не воспользовался ею ни разу, и она лежала кверху днищем.

– Обычно Степан Пантелеймонович смолу под лодкой держит, – сказал Петраков. – Думаю, ведерко и сейчас там.

– А ничего, что мы его без разрешения возьмем? – спросил Эдик.

– Да ладно, дядя Степан не обидится! Помоги лодку перевернуть!

3

Скрябин увидел, что по пустой деревенской улице к нему спешит Лариса Рязанцева. На ней был клеенчатый плащ с капюшоном, на ногах – резиновые сапоги, а на носу снова красовались очки.

– Я вас везде ищу! – крикнула она еще на полдороге.

– Надеюсь, Евдокия Федоровна передала вам мою благодарность за отремонтированные брюки? – сухо спросил Николай, стараясь отвернуть лицо в сторону: по приезде в Макошино ему так и не удалось побриться.

– Пустяки, не стоит благодарности, – махнула рукой Лара. – Хотя, – она глянула на Скрябина испытующе, – может, и вы окажете мне в ответ любезность? Говорят, вы заподозрили в чем-то Григория Ивановича – кое-кто видел, как его вели через село практически под конвоем. Но, что бы это ни были за подозрения, я уверена: они безосновательны. И я хочу попросить вас более объективно отнестись к дяде Грише.

Должно быть, тридцать часов, проведенные без сна, сыграли свою роль. Или, может, виной всему стали вымотавшие Николая три недели без сновидений. Но только он вспылил так, как ему уже давно не доводилось.

– Ну, конечно!.. – Скрябин возвысил голос, плюнув на то, что его могут услышать в соседних домах. – Дядя Гриша, ваш обожаемый дядя Гриша!.. Да разве могут какие-либо подозрения в отношении него быть основательными! Мало какая племянница о своем дядюшке так рьяно радеет! Может, мне стоит самому к вам в дядья записаться? Скажите, что для этого нужно сделать – и я уж постараюсь, не ударю в грязь лицом!

Произнося последнюю фразу, он осознал, что переборщил. И подумал, что за такое можно и схлопотать по физиономии. Лариса с полминуты безмолвно взирала на него, затем сняла забрызганные дождем очки, достала из-под плаща платок, чтобы протереть их – и тут губы её дрогнули. «Ну вот, сейчас расплачется», – решил Николай. Однако не угадал. В серых близоруких глазах девушки заплясали чертики, а потом она звонко, на всю улицу, расхохоталась.

Впрочем, почти сразу она прикрыла ладошкой рот и постаралась придать своему лицу серьезное выражение.

– Что ж, пожалуй, я это заслужила, – сказала она. – Я должна была сразу вам всё объяснить, а не кормить вас одними рассказами о мифологических персонажах.

– Что объяснить? – спросил Николай; ему хотелось извиниться за свой выпад, но он не знал теперь, как это сделать.

– Объяснить, что связывает меня с дядей Гришей – с Григорием Ивановичем Петраковым. – И Лара, подхватив Скрябина под руку, потянула его за собой: – Пойдемте в дом.

4

– Дело в том, – проговорила девушка, когда они со Скрябиным вдвоем устроились на лавке в горнице Варваркиных, развесив мокрые плащи на вбитых в стену крюках, – что Григорий Иванович действительно мой дядя. Он единокровный брат моего отца, Владимира Львовича Рязанцева.

– Единокровный брат? – недоверчиво переспросил Николай. – Отчего же тогда у них фамилии разные?

– Тут история не вполне обычная. Ведь Григорий Иванович на самом деле не сын Ивана Петракова – тот усыновил его, когда женился на Марье Федоровне, дяди-Гришиной матери. А настоящий отец дяди Гриши – Лев Сергеевич Рязанцев, мой дедушка. До революции он несколько лет прожил в Пятницком – нынешнем Макошине: его выслали сюда за революционную агитацию среди железнодорожных рабочих. Он тогда уже овдовел и познакомился здесь с Маней, своей второй женой. Они, правда, не венчались: дедушка не признавал церковного брака, да и Марья Федоровна, насколько я знаю, узаконивать свои с ним отношения не стремилась. А в 1910 году у них родился сын Гриша.

– Который на самом деле должен был бы именоваться Григорием Львовичем Рязанцевым, – произнес Николай; для него разъяснилось, наконец, странное поведение «прибора правды» при допросе следователя прокуратуры: тот и впрямь оказался и не Петраковым, и не Ивановичем.

– Верно. Так мой дедушка его при крещении и записал, хоть священник и выражал недовольство, уговаривал упрямца сочетаться законным браком с матерью своего ребенка. Но тот – ни в какую. А потом и вовсе всё пошло наперекосяк. Любовь – любовью, но между Марьей Федоровной и Львом Сергеевичем общего оказалось маловато. Что и не удивительно: он – дворянин, инженер-путеец с университетским образованием, она – полуграмотная крестьянка.