– И вас, доктор Булгаков, я приглашаю проехаться с нами: со Скрябиным и со мной. Вам такое путешествие наверняка пойдет на пользу. Хотя бы передохнете немного от своих недугов и от всего этого! – И он повёл рукой, обводя палату барвихинского санатория.

Михаил Афанасьевич при этом предложении испытал, как ни странно, поразительное воодушевление. Давно он уже не ощущал такого! И он совсем не удивился тому, что странный гость назвал его доктором – хотя так к нему уже много лет никто не обращался.

– Пожалуй, я не отказался бы прокатиться на этой вашей бронемашине! – Булгаков указал на транспортное средство, перекрывавшее проход в непонятный, не зимний город.

Но тут заговорил Скрябин – обращаясь к Петру Александровичу:

– А вам не кажется, Талызин, что подобное путешествие может оказаться очень рискованным?

Последние два слова он выделил голосом. Однако не это ухватил прежде всего Михаил Афанасьевич, а фамилию, которую произнес молодой человек. Мгновенно Булгаков вспомнил: ну, конечно же – портрет! Только на том портрете молодой генерал Талызин был изображен в белом парике – какие носили в конце XVIII века. И, снова удивившись самому себе, Булгаков обнаружил, что открытие это ничуть его не потрясло.

– Я готов рискнуть! – быстро проговорил он. – Только нужно предупредить персонал санатория, что я отлучусь ненадолго. А то ещё поднимут панику – позвонят моей жене: скажут, что я пропал.

– Не нужно никого предупреждать, – сказал Талызин. – В этом нет ни малейшей необходимости. Тут останется ваш заместитель! – Он взмахом руки указал куда-то в угол, за спину Михаилу Афанасьевичу. – Никто и не заметит подмены!

Булгаков обернулся – и никого позади себя не разглядел. А потом, поглядев на лицо Скрябина, понял, что и тот не видит в палате никакого заместителя.

– Да, да! – Петр Александрович покивал им обоим. – Для вас он сейчас – невидимка. А вот я его могу рассмотреть прекрасно.

– Так значит, он и здесь Михаила Афанасьевича нашёл... – прошептал Скрябин, и лицо его побледнело так, что стало почти в один цвет со снегом за окном.

Да и сам Булгаков похолодел: понял, о ком речь. И догадался, почему санаторное лечение вдруг перестало ему помогать.

– И как же он выглядит? – выговорил он, обращаясь к Талызину.

– Абсолютно так же, как вы. И даже темные очки на нем – такие же. Что весьма кстати! У этих сущностей глаза иные, чем у людей. Ну, а как только мы отсюда отъедем, любой сможет вашего двойника увидеть. И, поверьте мне, твари этой без вас придётся несладко: все ваши недуги тотчас перейдут на неё.

– А с чего вы взяли, – спросил Скрябин, – что это не последует за Михаилом Афанасьевичем на другую сторону?

Талызин снова рассмеялся, на сей раз – довольным смехом.

– По-вашему, я случайно выбрал для себя такое средство передвижения? – Он указал на броневик. – Броня-то на нём – стальная! А железо, как вы сами знаете, для инферналов – неодолимая преграда.

4

Сталин слышал, как что-то кричал подскочивший к столу Берия. Видел, как Посребышев схватился за трубку телефона, да так с ней и застыл, явно не зная, кому звонить. А сам он, будто завороженный, взирал на то, как падающие со стола стеклянные кристаллы укладываются на полу в причудливый узор. Как по столешнице расползается чернильная лужа, которую, словно дамба, рассекает вибрирующий гильотинный нож. Как фиолетовой капелью чернила стекают вниз. Однако затем, передернув плечами, очнувшись, Иосиф Виссарионович одним кивком головы дал понять Смышляеву, что помощь его более не требуется. И тот мгновенно вскочил на ноги. Лаврентий Берия сделал при этом такое движение, будто намеревался заломить руководителю проекта «Ярополк» руку за спину. Но Сталин коротким жестом остановил его, сказал:

– Уймись, Лаврентий! Товарищ Резонов спас мне жизнь. Лучше помоги подняться!

Берия кинулся к нему, поднял его, взяв за руку и придерживая за спину – будто малого ребёнка. И Сталин, отойдя от собственного стола, уселся на один из посетительских стульев; его собственный стул был весь изгваздан чернилами. Тут у Поскребышева прошёл, наконец-то, его столбняк: он опустил трубку на рычаг, воскликнул:

– Надо вызвать уборщицу, Иосиф Виссарионович! Пусть она приведёт здесь всё в порядок.

Но – хозяин кремлевского кабинета лишь поморщился. Не до уборщиц сейчас ему было. Да и следовало сперва вызвать сюда экспертов – чтобы они забрали для изучения фрагменты гильотины и чернильного прибора. Уж Берия-то должен был это понимать, однако стоял – не решался рта раскрыть.

– Всё – позже! – Сталин даже не посмотрел на секретаря. – Сейчас мне нужно конфиденциально переговорить с руководителем проекта «Ярополк». Выйдите оба!

Берия вышел первым, Поскрёбышев – следом за ним. И только тогда, когда секретарь плотно прикрыл за собой дверь, Сталин повернулся к своему посетителю, который так и стоял возле разгромленного стола, ногами – в чернильной луже. На лице Смышляева-Резонова блуждала его обычная, словно бы колеблющаяся улыбка. Однако смотрел он твердо; даже тени заискивания или неуверенности в его взгляде не было.

Ничего не говоря, Сталин поднялся со стула и принялся ходить по кабинету. Молчал и руководитель проекта «Ярополк» – ждал.

– Так чего же вы хотите, товарищ Смышляев? – спросил, наконец, Хозяин.

И посетитель не сплоховал – не поспешил с ответом: помедлил секунд пять или шесть, прежде чем сказал:

– Иосиф Виссарионович, я прошу разрешить группе Николая Скрябина закончить расследование дела креста и ключа. В этой группе никто – не враг. Пусть с них снимут все обвинения.

– Вы не поняли. – Сталин остановился в двух шагах от Смышляева, посмотрел на него почти в упор. – Чего вы просите для себя? Конечно, вас восстановят в должности. Но, может быть, вы хотите чего-то ещё?

– Я прошу для себя, – сказал Смышляев. – Пусть доброе имя моих сотрудников будет восстановлено.

Сталин поморщился: ему предстояло сообщить о решении, доставлявшем ему крайнее неудовольствие. Однако в свете того, что случилось за последние дни, выбора у него не оставалось.

– Этого, товарищ Смышляев, я для вас исполнить не могу, – выговорил Сталин тихо и медленно, и пошел вдоль стола, повернувшись к посетителю спиной. – Старший лейтенант госбезопасности Скрябин скрылся от собственных товарищей, поставив себя вне закона. А вместе с собой поставил вне закона и тех, кто в его следственную группу входил. И, помимо того, у меня есть основания полагать, что Скрябин причастен к побегу из внутренней тюрьмы НКВД бывшего сотрудника ГУГБ Родионова.

Пожалуй, именно то, что Скрябин стакнулся с Родионовым, и решило для Хозяина всё. Ведь три с половиной года назад он, Иосиф Сталин, получил в своё распоряжение невероятную, немыслимую ценность: легендарный алкахест, о котором ему рассказывал когда-то его однокашник по Тифлисской семинарии – Георгий Гурджиев. Но Родионов заверил тогда Сталина, что вещество, полученное от Озерова – лекарство, способное исцелять лишь от демонской одержимости. Что человек, такой одержимостью не страдающий, просто погибнет, приняв его. И он, бывший семинарист Джугашвили, Родионову тогда поверил... А сегодня, когда стало известно, что тот из своей камеры пропал, обнаружилась целая стопка его дневников. Их доставили сюда, в Кремль. И то, что Сталин прочёл в них, показывало с несомненной ясностью: Родионов обманул его. Как, вероятно, обманывал его и Николай Скрябин, который всего несколько дней назад виделся с бывшим капитаном госбезопасности. Наверняка обговаривал с ним, как поспособствовать его побегу.

И Сталин, помолчав секунду-другую, сказал:

– Следственная группа Скрябина уже расформирована. Участники группы и он сам объявлены во всесоюзный розыск. И делом креста и ключа теперь займутся под вашим началом другие участники проекта «Ярополк». Может быть, у вас есть иные просьбы?

Сталин повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть: Резонов-Смышляев простер в его сторону правую руку – будто в умоляющем жесте. Но тут же её и уронил.