А мгновение спустя они очутились уже по ту сторону – где не существовало ни этого двора, ни дома рядом. Имелся только заросший кустами пустырь. И даже снега на этих кустах не обнаружилось; заостренные листья не опали и матово зелени. Причём это явно не была простая оттепель: от земли совершенно не веяло холодом. В другой Москве зима так и не наступила. Здесь стояло в меру прохладное утро – как в самом начале осени. И Николай понял, почему его спутник отказался от полушубка и шапки Самсона, когда тот предложил их ему. Да и самому Скрябину посоветовал одеться полегче.

– И как же мы попадем отсюда в Барвиху? – спросил Николай, озираясь по сторонам. – Пешком придётся идти несколько часов.

– А кто сказал, что мы пойдём пешком? – Петр Александрович усмехнулся, указал куда-то вбок. – Я же здесь не впервые, так что обзавёлся личным транспортом.

И Скрябин едва не расхохотался, когда увидел в здешнем сероватом, отнюдь не солнечном свете очертания того, на что указывал Родионов-Талызин. То был не автомобиль и не конный экипаж – да и откуда тут взялись бы лошади? В дальнем конце пустыря стояло чёрное железное чудище: броневик революционных времён, точь-в-точь такой, с какого, если верить картинам и кинофильмам, произносил свою речь Ленин, прибыв на Финляндский вокзал в 1917 году.

– А в Барвихе, – проговорил между тем бывший генерал-лейтенант, – когда мы выйдем наружу, эта машина особенно нам пригодится. Мы её оставим в дверном проёме, иначе наша дверь просто захлопнется, и обратно мы сюда не попадем. Место там неподходящее...

– Что же, тогда – в путь! – Николай снова повернулся к Талызину – да так и застыл на месте от удивления. И даже недоверчиво покрутил головой при виде того, какая перемена случилась с его спутником.

Он хорошо помнил, как выглядел Петр Александрович Талызин, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка, когда находился в своей камере: казался утомленным мужчиной возрастом за сорок. И такой же вид был у него только что, при выходе из конспиративной квартиры. Однако теперь он словно помолодел сразу на десять лет – ему едва можно было дать тридцать пять. И все следы усталости с его лица пропали.

В первый момент Николай подумал: это лёгкая дымность здешнего воздуха создаёт подобный эффект. Но Талызин, явно заметивший, что Скрябин вперился в его лицо, спокойно произнес:

– Вижу, вы кое-что углядели. Да, это место особым образом влияет на живых людей, если им вдруг случается попасть сюда. Помните сказочную историю о живой и мёртвой воде? Так вот, это пространство – оно что-то вроде мёртвой воды. Здесь у людей пропадают раны, полученные ими в мире живых, и все недуги уходят моментально. Человек становится таким, каким он был в свои лучшие годы. Жаль только, по возвращении обратно эффект мертвой воды перестаёт действовать... А если оставаться здесь чересчур долго, то и вовсе можно не вернуться: этот мир затягивает почище любой трясины.

3

Михаил Афанасьевич Булгаков совсем не удивился бы, если бы Николай Скрябин проник в его санаторную палату, скажем, через эркерное окно. Да, пожалуй, не удивился бы даже, если бы в потолке вдруг открылся невидимый глазу люк, и молодой человек спустился бы из него по веревочной лестнице. Однако тот способ появления, который избрали для себя старший лейтенант госбезопасности Скрябин и его неведомый спутник, поразил Булгакова настолько, что в первый момент он решил: теперь уже не только зрение отказывает ему, но и рассудок. И у него начинаются галлюцинации. Ибо на месте одной из стен его палаты вдруг возникла воздушная промоина с размытыми краями, из которой выкатилась примерно на полметра кабина броневика – на каких разъезжали красные командиры в великие и страшные годы революции. А потом из кабины этой выбрался Николай Скрябин, и следом за ним – какой-то неизвестный субъект в бежевом свитере.

Однако теперь и Скрябин, и его спутник, назвавшийся Петром Александровичем, преспокойно сидели в креслах напротив Михаила Афанасьевича. А из промоины за их спинами даже сквозняком не тянуло. И только виднелись – словно бы сквозь марлевую завесу – какие-то дома и деревья. Совсем не занесённые снегом, между прочим. Даже ослабевшее зрение не помешало Булгакову это понять.

Скрябин же говорил:

– Всё вышло именно так, как вы и предполагали. Фёдор Верёвкин и вправду решил организовать покушение на Сталина. И не только на него: он всё Политбюро хотел порешить одним махом. Но благодаря вашему предостережению этого удалось не допустить.

И еще минут пять он излагал подробности того, что произошло в Кунцеве.

– Надо же, как я всё угадал! – с мрачной иронией подытожил Булгаков, когда рассказчик умолк.

Услышанное так мало взволновало Михаила Афанасьевича, что он даже сам на себя удивился. Куда больше его интересовало и притягивало сейчас зрелище, открывавшееся за кабиной броневика. Скрябин, отвечая на вопрос, что там, лишь сказал: «Другая Москва». А вот Петр Александрович, уловивший, как Булгаков усиленно вглядывается в пространство за промоиной, явно хотел прибавить что-то ещё. Но пока что разговором рулил Николай Скрябин, который тотчас после своего рассказа спросил:

– Как вы считаете, Михаил Афанасьевич, для чего Верёвкин всё это предпринял? И что он станет делать дальше?

– Будет выжидать, конечно же. Ждать новостей: о трагических событиях, которые, по его мысли, потрясут всю страну. Так что он затаится где-нибудь на пару дней. Ну, а какую цель он преследовал... Если я правильно всё понял, главная цель у него была одна: самому встать у руля.

– Что-что? – переспросил Николай – явно изумленный. – Встать у руля – в смысле, самому занять место генсека ВКП(б)? Ну, уж, чтобы такое провернуть...

Однако второй посетитель, Петр Александрович, не дал ему договорить.

– Не так уж это и невозможно, Скрябин, – сказал он. – Вспомните: он заставил меня выболтать ему всё, что он хотел узнать. А я, смею вас уверить, куда более стоек по части внушаемости, чем члены нынешнего ЦК! Да и потом, подумайте сами: какой хаос начался бы, если бы Сталина и всех его присных разом отправили на тот свет? В такой мутной воде Фёдор Верёвкин поймал бы свою рыбку без особых усилий!

Но Николай всё ещё качал головой – явно отказывался признавать подобную возможность. И тут Михаил Афанасьевич вдруг вспомнил:

– Я же главного вам не сказал! – Он, не вставая со своего кресла, повернулся к Скрябину. – Мне прошлой ночью сон необычный приснился. Будто я сижу в Художественном театре – смотрю постановку «Дней Турбиных». И вдруг ко мне со сцены обращается штабс-капитан Мышлаевский... Ну, то есть: артист Добронравов в роли Мышлаевского. И говорит следующее: «Передайте Николаю Скрябину: никакой это был не портсигар, а золотая табакерка! Он должен её найти и всё время держать при себе!» Он подразумевал, что императора Павла Петровича убили золотой табакеркой, и вы, Николай, теперь должны её каким-то манером отыскать.

При этих словах Булгакова второй посетитель издал совершенно неуместный смешок.

– Император скончался от удара... – будто декламируя, чуть нараспев проговорил этот самый Петр Александрович, а потом закончил фразу: – ...табакеркой в висок! В 1801 году в Петербурге многие острословы так шутили!

– И вы – в том числе? – Булгаков услышал собственный голос будто со стороны; он и сам не понял, с какой стати задал посетителю такой дурацкий вопрос.

Однако Петр Александрович невозмутимо ответил:

– Мне, поверьте, было тогда не до шуток. Что же касается табакерки князя Зубова... Я знаю, где она сейчас находится: я отдал её на хранение своему брату Степану. – А затем он обратился уже к Скрябину: – Кажется, настало время мне с ним повидаться! И эту вещицу у него забрать, раз уж она оказалась такой важной.

Пока он это говорил, Михаил Афанасьевич подумал: «До чего же знакомое у него лицо! На каком-то портрете я его видел, что ли?»

А Петр Александрович тем временем продолжал: