А Скрябин подумал: «Он, вероятно, в душе и рад сейчас тому, что не выяснил этого. Возможно, правда его не обрадовала бы. А так – у него остаётся какая-то лазейка для самооправдания. Присягу-то, данную императору Павлу, он нарушил, как ни крути...» Но вслух старший лейтенант госбезопасности сказал другое – очень уж ему хотелось разрешить загадку:

– Ну, а про Магистра вам что-нибудь написали ваши демоны-ответчики? Был он Марком Антонием или просто самозванцем? Вы ведь наверняка этот вопрос задавали!

– И много раз! Но мне всегда отвечали ровно то же самое, что ответили потом, когда я спросил о местопребывании Верёвкина: мы его не видим.

– Какая жалость! – не без язвительности произнесла Лара.

Но тут же осеклась на полуслове, бросила на Николая чуть виноватый взгляд. Местопребывание палача-имитатора – это явно было не то, над чем следовало подшучивать.

2

В то самое время, когда организатор заговора против императора Павла, бывший генерал-лейтенант Талызин, вёл свой рассказ в маленькой квартирке на улице Герцена, в подмосковной Барвихе пациент писательского санатория Михаил Афанасьевич Булгаков видел престранный сон. В этом сне он сделался моложе на двенадцать лет – выглядел точь-в-точь так, как на фотографии 1927 года, которую давеча разглядывал Николай Скрябин. Во всяком случае, белый костюм на нем был тот же самый

Михаил Афанасьевич сидел в зрительном зале Художественного театра – совершенно один, все прочие кресла пустовали. А на сцене тем временем шла вторая картина первого действия «Дней Турбиных»: в турбинском доме шло застолье – последнее перед грядущей катастрофой. Причём это была не репетиция: артисты играли в костюмах, пусть и при пустом зале. И штабс-капитан Мышлаевский (в исполнении блистательного Бориса Добронравова) говорил, изрядно набравшись, полковнику Алексею Турбину: «Алеша, разве это народ! Ведь это бандиты. Профессиональный союз цареубийц... Павла Петровича князь портсигаром по уху...»

А потом артист Добронравов свой монолог внезапно оборвал. И повернулся к Булгакову, застывшему в своём кресле:

– Передайте Николаю Скрябину: у князя Зубова был не портсигар, а золотая табакерка! Скрябин должен её найти и всё время держать при себе!

И никакого пьяненького актерского придыхания и нарочитой слезливости в голосе народного артиста Союза ССР Бориса Добронравова больше не слышалось. Слова его прозвучали резко и безапелляционно.

3

– А что Никита Озеров? – обратился Николай к Родионову-Талызину. – Его род и вправду вёл происхождение от Ланселота Озерного?

Бывший генерал-лейтенант пожал плечами:

– Понятия не имею! Но сам Никита Иванович в это верил. И мне потом это оказалось на руку. Он явно возомнил, что чаша с алкахестом – это его личная версия Святого Грааля. И берег её содержимое пуще глаза. Думаю, кроме него самого никто к этому алкахесту не прикасался: эликсир почти весь оказался цел, когда Озеров ту чашу мне возвратил. А ведь он мог бы озолотиться, если бы решил продавать его по частям. Если бы у меня алкахест в своё время оставался, я вылечил бы цесаревича Алексея от гемофилии. И поганой метлой выгнал бы Распутина из Августейшей семьи. Кто знает, может быть, и Российская империя тогда существовала бы по сей день?

Николай только головой покачал: не был он уверен в том, что удаление Распутина смогло бы спасти Империю. А Лара между тем спросила:

– Но почему Озеров отдал вам потом свою чашу вместе с содержимым? Ведь это была его собственность! И за алкахест он с вами расплатился.

Родионов-Талызин назидательно произнес:

– Вот потому и отдал, дорогая Лариса Владимировна, что Империя рухнула! Советское государство, знаете ли, никому не гарантирует права на частную собственность. Если бы он не отдал сам, у него алкахест попросту отобрали бы. Вполне возможно – вместе с жизнью. А так – он получил в качестве компенсации приличную сумму денег, я об этом позаботился. И домик в Черкизове остался за ним. Если бы бедолага Никита Иванович не попал в поле зрения Верёвкина, то мог бы ещё очень, очень долго жить и здравствовать!

Скрябину совершенно не понравилось, что их ночной гость назвал Лару дорогой. И, едва сдерживая раздражение, Николай спросил:

– Но как вообще такое количество алкахеста у вас оказалось – тогда, в 1801 году? Что, древний римлянин Марк Антоний просто взял, да и подарил его вам?

– Ну, нет! – Родионов-Талызин рассмеялся совершенно искренним смехом. – Он оставил мне его в залог: в качестве жеста доброй воли, как сам он заявил. Когда я дал согласие поспособствовать... скажем так: отстранению Павла Петровича от власти, мы с Магистром заключили сделку. Его меч – тот самый испанский гладиус – оказался двойного назначения: в его рукояти хранился запас алкахеста высочайшей концентрации. Магистр мне тогда сказал: рукоять меча изготовили из метеоритного железа. И только оно одно при контакте с алкахестом способно было не разрушаться. Вероятно, чаша Озерова тоже была отлита из такого металла.

«Это не исключено! – подумал Николай. – Древние статуэтки из метеоритного железа – они были такими же черными!..»

А Родионов-Талызин тем временем продолжал:

– Магистр мне сказал, что нужно взять одну каплю алкахеста из рукояти меча – так, чтобы она сразу попала в воду, в соотношении один к ста. И немедленно выпить получившуюся микстуру. Этого якобы окажется достаточно, чтобы сделать меня таким же, каким был он сам. Но я, как вы догадываетесь, не очень-то ему поверил. Вот тогда-то он и предложил мне сделку. Я приму алкахест и стану наблюдать, какими окажутся последствия. И, если я констатирую изменения в себе, то выполню свою часть – касаемо Павла Петровича. А в качестве гарантии того, что это не мистификация, он оставит мне свой гладиус. И вернётся за ним ровно через два месяца после дня, когда вопрос с государем будет решён. А ещё прибавил, что он обратился ко мне совсем не случайно. И что его организация снеслась также с князем Платоном Зубовым, который во всем окажет мне полное содействие. Однако князю Платону они не предлагали вступить в пресловутый Орден искупительной жертвы. А вот мне они это предложат – после дела. Их организации нужны люди именно с такими способностями, как у вашего покорного слуги. С тем он и ушел тогда – этот якобы Марк Антоний, сподвижник Юлия Цезаря.

– И что, – спросил Миша Кедров, – он оставил вам свой римский меч, а сам ушёл? Не побоялся, что вы исчезнете вместе с его гладиусом и ни какой заговор устраивать не станете?

Бывший генерал-лейтенант хмыкнул:

– Нет, Кедров, он ушёл только после того, как я дал ему слово дворянина: пообещал, что его меч не покинет пределов моей квартиры на Миллионной улице.

Теперь уже сам Николай чуть было не зааплодировал.

– И вы своего обещания не нарушили! – смеясь, проговорил он. – Но этот магистр явно понятия не имел, что существует ещё один сосуд, способный удержать внутри себя алкахест. Пусть даже и в разведённом виде. Но как, Талызин, вы-то узнали про Никиту Озерова и его фамильную реликвию?

– Вообразите себе: господин Озеров сам вышел со мною на связь! Скорее всего, он следил за Магистром, и давно. Причём знал, где тот хранит бесценный эликсир. И кое о чём догадался, когда Магистр вошёл в мой дом, препоясанный мечом, а обратно вышел уже без своего оружия. Уже на другой день я получил от Озерова письмо... И после этого он ещё с десяток раз мне писал! Поначалу я оставлял его эпистолы без ответа, но после того как всё случилось... В общем, я стал думать: а что, если Магистр мне солгал? Он ведь заявил мне тогда, при своем визите, что моего брата Степана французы повесят в Москве в 1812 году – поскольку тот возглавит народное ополчение. И я не рискнул проверять, случится это или нет. Однако...

– Однако потом вас стали терзать угрызения совести вперемешку с сомнениями, – подхватил Скрябин. – И вы решили, что вступать в Орден искупительной жертвы никакого резона вам нет. Выгоднее будет продать оставленное вам в залог вещество и с полученными деньгами пуститься во все тяжкие.