Беглец не просто так совершил свой прыжок с Глебовского моста в грязную воду Яузы. Ниже по течению, в тупике на Колодезной улице, он оставил грузовичок-полуторку, на котором он всегда приезжал в Москву и уезжал из неё. Согласно документам, машина принадлежала одному из подмосковных колхозов. И регулярно доставляла в столицу сельхозпродукцию. У её теперешнего водителя всегда имелись в наличии соответствующие путевые листы. Хотя раздобыть их оказалось ох, как непросто!

Но зато проплыть под водой несколько сотен метров беглецу в его нынешнем состоянии было – раз плюнуть! Зря, что ли, он топил ту бабу – в Коломне, в подвале Маринкиной башни? Не ради же собственного удовольствия? Утопив её, он сделал неутопляемым самого себя. Получил что-то вроде невидимых жабр – стал подобием человека-амфибии Ихтиандра из романа писателя Беляева.

Конечно, совершить подобное превращение было той ещё задачкой! Во-первых, требовалось отыскать правильное место для правильного обряда. А, во-вторых, перед воспроизведением казни следовало начертать поблизости тот самый знак – и не каким-нибудь там мелом! Для нанесения изображения потребен был только лишь алхимический эликсир, открытый великим Парацельсом: алкахест.

И, когда б ни давний знакомец нынешнего беглеца – тот, кого он посадил сегодня на кол, – за всю жизнь ему не удалось бы добыть образец того вещества. Однако – неблагодарным он не был: даровал Антоше Топинскому лёгкую смерть. Решил, что не обязательно повторять давнишнюю казнь Степана Глебова в точности. За что, вероятно, и поплатился: отзеркалил Антошину хромоту. Вот уж верно говорится: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным!..

Впрочем, грех ему было жаловаться. Все его деяния давали результат – да ещё какой!

Уморив голодом ту дуреху в подвале Морозовской детской больницы, он сделался нечувствителен к голоду и жажде. Мог теперь несколько дней кряду обходиться без пищи и воды, не ощущая никакого дискомфорта.

Главное же: повесив на Каляевской улице никчемного пропойцу, который наверняка упился бы до белой горячки и без посторонней помощи сунул голову в петлю, сам он обрёл удивительную способность. Вплоть до нынешнего вечера он и не верил до конца, что она у него появилась – не выпадало возможности её призвать. И вот сегодня возле Богородского кладбища ему по-настоящему повезло. Всё совпало: обнаружился компонент, которого не хватало раньше, чтобы беглец сумел подняться в воздух, как подняли когда-то над эшафотом в плохо накинутой петле того фанатика – эсера Каляева. Бомбиста, который в 1905 году подорвал великого князя Сергея Александровича – прямо на территории московского Кремля. Так что потом на этом самом месте установили большой бронзовый крест – в память об убиенном. А также, в некотором роде, и в память о его убийце.

Памятник этот, впрочем, простоял недолго. Уже в 1918 году его сбросили с постамента при личном участии Ленина. Говорили, что вождь пролетариата самолично накинул на крест веревочную петлю – как если бы хотел пародировать казнь Ивана Каляева! А потом в компании с другими членами Совнаркома обрушил крест на кремлёвскую брусчатку. И какова оказалась дальнейшая судьба памятного знака – созданного по проекту самого Виктора Васнецова – было покрыто мраком.

И вот сегодня, пробегая мимо Богородского кладбища, бывший подчиненный Глеба Бокия увидел за оградой высокий крест с полукруглым навершием. И являлся он не какой-то там копией кремлевского – демонтированного большевиками. Откуда-то у беглеца возникла уверенность, что это тот самый, подлинный крест и был: восьмиконечный, с косой нижней перекладиной, с иконами поверху. И крест этот засиял потусторонним светом, стоило только беглецу на него взглянуть. А потом сияние охватило его самого. Охватило и подхватило – повлекло вперёд, к Глебовскому мосту, где силы его должны были бы упятериться.

Так бы оно и случилось – если бы тот выскочка не пальнул в него из пистолета. И не просто пальнул – попал, едва его не погубив.

Но, так или иначе, а теперь он почти закончил главное дело своей жизни. Для его завершения не хватало только последнего, самого важного деяния. Хотя и того, что он уже сделал, вполне доставало, чтобы обрести способности, о которых расстрелянный два года назад Глеб Бокий мог только мечтать. Стать их обладателем он так и не сумел. Зато кое в чем продолжал помогать бывшему адепту своей секты и после собственной смерти. Беглец даже усмехнулся про себя, подумав, до какой степени заблуждались они все: те, кто каждую субботу приезжал в Кучино, чтобы практиковать приближение к природе.

Кое к чему они, однако, и в самом деле приблизились.

4

Доплыв под водой до улицы Колодезной, беглец выбрался из реки, отряхнулся, будто пёс, и двинулся к своей полуторке. Рана в боку всё ещё беспокоила его, однако он ощущал: она начинает затягиваться. Повезло, что пуля прошла навылет. Вытащить её сам он вряд ли сумел бы. Так что пришлось бы, хочешь – не хочешь, искать врача. А потом ещё и обеспечивать его молчание. Да, тело бывшего адепта бокиевской секты приобрело невероятные способности к самоисцелению. И всё же металл в ране мог помешать её заживлению. По крайней мере, пока что дело обстояло так. Хромоногий беглец верил всем сердцем: скоро и это изменится.

Прижимая руку к правому боку, беглец доковылял, никем не замеченный, до грузовичка. И, забравшись в кабину, отжал как мог, промокшую насквозь одежду. Шапку он потерял, пока плыл под водой, будто новый Ихтиандр. А драповое его пальто, и без того – тяжёлое, после купания в Яузе и вовсе сделалось неподъёмным. Да ещё и воняло теперь какой-то химией.

Однако совсем не это выводило беглеца из себя, когда он, сидя в тёмной кабине полуторки, воевал со своими мокрыми тряпками.

Первой вещью, приводившей его в ярость, была непредвиденная хромота, которая у него возникла. Если бы только знать, что он вдруг возьмёт, да и охромеет, когда этот гороховый шут, Антон Топинский, испустит дух!..

Но вторая выводившая его из себя вещь оказалась похуже первой. Из-за неё, этой вещи, он с такой силой стискивал зубы, что ощущал, как хрустит эмаль. А пальцы его сжимались в кулаки так, что ногти пропарывали кожу на ладонях. И, глядя на своё отражение в зеркальце, которое имелось в кабине, он даже в сумерках видел, как вздулись вены у него на шее, и как побагровело, чуть ли не до черноты, его лицо.

Этой второй вещью была жгучая, непереносимая, всепоглощающая ненависть. И объектом её являлся человек, с которым ему уже доводилось встречаться прежде, три с половиной года назад: Николай Скрябин. Выскочка и авантюрист, который в него стрелял, почти догнал его и вынудил прыгнуть в вонючую Яузу: прямо в одежде, с мучительной раной в боку. Скрябин, который палил потом в воду и лишь чудом не ранил его вторично. И вторично вознамерился помешать его планам – снова, будто возвратилось лето 1936 года.

– Ладно. – Беглец увидел в зеркале собственный оскал, и ему стоило неимоверных усилий расслабить челюстные мышцы, сведенные судорогой. – Ладно, Николай Скрябин. У меня осталось ещё одно дело – пятое, самое главное... А потом... Что же, я знаю твой адрес. Так что больше бегать за мной тебе не придётся.

5

Метель, наконец, прекратилась. И Скрябин мог наблюдать, как за окнами кабинета Валентина Сергеевича сгущается фиолетовая ночная мгла. Её разбавляли акварельными мазками желтевшие на площади Дзержинского фонари, да ещё такой же электрической желтизной исходили окна близлежащих зданий. Но помогало это плохо. Николаю казалось: мрак давит на оконные стёкла снаружи, испытывает их прочность, примеривается, как бы пробить двойные рамы насквозь. А потом – затопить помещение за ними, пожрать людей, оказавшихся внутри. Сделать их частью декабрьской ночи, от которой они самонадеянно рассчитывали укрыться.

– Мне нужен список тех, кто посещал дачу Бокия в 1936 году, – проговорил Николай. – Если, конечно, на сей счет в «Ярополке» сохранились данные. – Конечно, он знал, у кого такой список имелся наверняка; но не обращаться же было к нему? – И список обслуживающего персонала бокиевской дачи – тоже. А ещё мне понадобятся личные дела всех мужчин – без ограничений возраста – кто служил в «Ярополке» под началом Бокия в это же время. Тех из них, кто до сих пор остаётся среди живых, я хочу сказать.