– Вы полагаете, – быстро спросил он, – убийца рассчитывал скрыться с места преступления заранее? Но каким образом? Уходить на своих двоих оказалось бы долго!

– Вопрос даже не в том, как он собирался скрыться. – Николай поморщился, вспоминая, как беглец удирал от него на своих двоих – и это уж точно не было долго! – Вопрос: каким образом он доставил жертву на Глебовскую улицу? Похоже ведь, что он убил того несчастного прямо на месте. Время его смерти и время обнаружения тела практический совпали.

«Да ещё, к тому же, – прибавил Николай мысленно, – этот шустрик успел бедолагу раздеть и насадить на кол».

– Возможно, – сказал Смышляев, – убитый находился под воздействием каких-то веществ, подавляющих волю. Или, может, просто был пьян. Тогда завлечь его к тому дому не составило бы особого труда.

– Но ведь в дом они вместе не заходили! По крайней мере, никаких следов этого обнаружить не удалось.

Валентин Сергеевич хмыкнул:

– Пока не удалось. Эксперты «Ярополка» там ещё не работали.

Муровским экспертам, впрочем, тоже запретили входить в дом гражданина Озерова, где могли остаться особые улики. Сейчас все двери дома опечатали, а утром туда должна была нагрянуть группа специалистов во главе с Андреем Назарьевым, старшим лейтенантом госбезопасности. Тот в полной мере восстановил свой дар психометрии: умение считывать с предметов информацию обо всех людях, которые хоть раз брали их в руки. Но Николай не разделял оптимизма своего шефа: слабо верил в то, что группа Назарьева хоть что-то накопает. Насколько он мог заметить, шустрик удирал от него, имея на руках шерстяные рукавицы. И, стало быть, ни одна вещь, которую он в доме трогал, не дала бы ровным счётом никакой информации о нём. Однако даже не это занимало мысли Скрябина более всего.

– Нам нужно как можно скорее произвести опознание убитого, – проговорил он. – Я не думаю, что жертва попала под раздачу случайно. Если мы будем знать, как был выбран приговорённый, то почти наверняка сможем выйти и на палача.

И тут вдруг заговорил водитель «эмки», на которого Скрябин и Смышляев почти не обращали внимания. Тот входил в число технических сотрудников проекта «Ярополк»: дал подписку о неразглашении всего, чему он станет свидетелем, но сам никакими специфическими дарованиями не обладал.

– Если вы имеете в виду того мужика, которого колом проткнули, то я знаю, кто он, – проговорил шофёр, не поворачивая головы. – Я сам отвозил его пару раз на дачу к товарищу Бокию... то есть, к гражданину Бокию... – Водитель смешался было, но Валентин Сергеевич кивнул ему, подбадривая; и тот, увидев это в зеркале, закончил: – Года три уж с тех пор прошло. Он тогда тоже состоял в «Ярополке» – мужик убитый, я имею в виду. Но там, на месте преступления, я сразу и не сообразил, что это он. Раньше-то он очки носил... Да и вообще – физиономия у него стала какая-то не такая.

2

Николай Скрябин снова сидел в смышляевском кабинете, откуда секретарь только что вынес их с Валентином Сергеевичем овчинные полушубки. А взамен оставил на столе картонную папку с личным делом бывшего сотрудника «Ярополка». Водитель сумел вспомнить его фамилию, хоть была она нерядовая, явно польского происхождения: Топинский.

Да и сам Скрябин тут же припомнил это лицо – что было на фотографии в личном деле. Там, на Глебовской улице, он не опознал убитого не только из-за сумерек и отсутствия очков. Антон Петрович Топинский, 1891 года рождения, очень уж сильно переменился с момента своей единственной с Николаем встречи. Если, конечно, та встреча была единственной. Скрябина не оставляло ощущение, что мнимого Фурфура он видел и до того, как судьба свела их на даче Бокия. Но, так или иначе, а внешность его мимолетного знакомца сильно изменилась с тех пор. И перемены эти никак нельзя было назвать обыденными. Не зря водитель «эмки» заикнулся про не такую физиономию.

На маленьком фотоснимке, приклеенном к листку по учёту кадров, Антон Топинский выглядел как обычный немолодой мужчина: сорока с лишним лет, со слегка отвисшими щеками, в очках с толстыми линзами. А когда Скрябин разглядывал сегодня посаженного на кол бедолагу, лицо его показалось старшему лейтенанту госбезопасности не то, чтобы молодым – оно выглядело как лицо человека, который вовсе не имеет возраста. Неестественно гладкое, словно бы вылепленное из белого воска, оно могло принадлежать и тридцатилетнему, и шестидесятилетнему. Впрочем, предстояло ещё выяснить, какова была причина смерти Антона Топинского. Николай допускал, что, скажем, при отравлении определённые токсины могли оказать такое воздействие на кожу убитого: разгладить её, парализовав мышцы.

– Странно, что в личном деле не указано ни звание этого Топинского, ни то, какими... хм... дарованиями он обладал, – заметил Скрябин, пролистывая немногочисленные документы, подшитые в картонную папку.

Среди них оказалась, между прочим, и справка, которая косвенно подтверждала, что жертвой палача-имитатора стал именно давешний Фурфур. То была копия направления в санаторий по лечению травм опорно-двигательного аппарата. И в ней указывалось, что Топинский Антон Петрович нуждается в восстановлении после перелома левых берцовых костей – большой и малой.

Тут, наконец, окончательно упала завеса с памяти Николая. Он увидел, будто воочию, как он бьёт мнимого Фурфуру именно по левой ноге. А вот нынешний беглец хромал на правую ногу – этого Скрябин уж никогда бы не позабыл! И как, спрашивается, следовало расценивать такую вот зеркальную хромоту?

Мысли эти промелькнули в голове Николая молниеносно. Однако они отвлекли его так сильно, что он почти удивился, услышав, как Смышляев отвечает на его слова о нехватке документов в личном деле:

– Ну, звания у Антона Топинского могло не быть вовсе. «Ярополк» в своё время привлекал к сотрудничеству и гражданских лиц. Ваш покорный слуга тоже состоял в их когорте. – Валентин Сергеевич усмехнулся. – А что про дарования ничего не говорится – вот это действительно странно... Такая информация должна была быть обязательно. Раз её нет – выходит, кто-то её изъял.

– Надо допросить сотрудников нашей кадровой службы! Впрочем, не думаю, что личное дело подчистил кто-то из них...

– И я не думаю. – Смышляев длинно вздохнул. – Но, как я понимаю, Топинский был в своё время от работы в проекте отстранен?

– А вот и не угадали! – Скрябин позволил себе короткий смешок. – Здесь говорится, – он постучал пальцем по докладной записке, подшитой в папку, – что 15 ноября 1937 года, в понедельник, Топинский Антон Петрович не появился на службе. Если я не ошибаюсь, именно в этот день расстреляли Глеба Бокия. На телефонные звонки Топинский не отвечал, квартиру его обнаружили запертой, а жил он один. И посланный к нему наряд ГУГБ взломал дверь. Возможно, наши коллеги думали, сотрудник взял, да и свел счеты с жизнью. Но внутри оказалось пусто. А все личные вещи Топинского пропали.

Валентин Сергеевич понимающе кивнул:

– Решил не дожидаться, когда его постигнет та же участь, что и Бокия. Пустился в бега.

При взгляде на шефа Николай подумал: а не планировал ли тот и сам в своё время рвануть из Москвы – не дожидаться ареста, которого он, Валентин Смышляев, наверняка опасался? Но вслух сказал другое; мысль, которую он озвучил, была не просто догадкой – чем-то вроде озарения:

– Думаю, Топинский отправился, не куда глаза глядят. Он залег на дно в заранее подготовленном месте. И всё это время его укрывал будущий палач. Зачем он его прятал, почему – возможно, мы скоро поймем. Но меня больше другое интересует: почему он решил пустить Антона Петровича на заклание именно теперь? Два года ждал, а потом надумал посадить его на кол?

3

В то время, когда Смышляев и Скрябин изучали на Лубянке личное дело четвёртой жертвы палача-имитатора, сам он готовился покинуть пределы Москвы. Валентин Сергеевич не зря задавался вопросом: каким способом преступник намеревался скрыться? Однако шеф «Ярополка» и его молодой подчиненный не могли догадаться об истинном положении дел.