Но уж в ответе на один вопрос был совершенно точно заинтересован сам Скрябин!

– А не могли бы вы кое-что спросить у вашего осведомителя? Это касается расследования, которое...

Однако Сергей Иванович перебил его, развел руками:

– Увы, мои, условно говоря, осведомители перестают выходить со мной на связь примерно за месяц до зимнего солнцестояния. И начинают снова мне отвечать не раньше наступления января. Я уже их повадки изучил.

Николай с трудом подавил вздох разочарования, усмехнулся:

– Как видно, у них полно других дел: приближается Йоль.

И Родионов согласно кивнул:

– Точно! И этот кельтский праздник приходится на 21 декабря, как и день рождения товарища Сталина. Бывают же такие совпадения!

Сергей Иванович издал смешок, а Николай подумал: совпадения тут вовсе не при чём. Но вслух произнес другое:

– Так всё-таки – поделитесь опытом! Как вы с ними общались – со всеми этими знающими и ведающими, – если провести обряд вызывания здесь нет возможности?

Вместо ответа Родионов поднялся с кровати, подошёл к письменному столу и выдвинул его верхний ящик. А затем положил перед Николаем стопку ученических тетрадей – наверняка тех самых, страницы которых он использовал для изготовления закладок.

– Вот, почитайте! – Одну из тетрадей он раскрыл. – Думаю, вам это покажется интересным.

Николай мгновенно узнал почерк: аккуратный и даже красивый. Именно им был написан адрес на листке бумаги, который Сергей Иванович передал ему три с половиной года назад. Уразумел старший лейтенант госбезопасности и другое: Родионов овладел техникой, представлявшей собой нечто среднее между искусством вызывания демонов и спиритическим автоматическим письмом. Он, Родионов, задавал вопрос своему информатору. А тот начинал водить его рукой по бумаге, давая ответ.

Однако ничего прочесть Николай не успел. В дверь камеры громко застучали снаружи: закончилось время, которое Валентин Сергеевич сумел выторговать для беседы с узником.

Родионов мгновенно всё понял – закрыл тетрадь, протянул её Скрябину:

– Спрячьте под пиджак – вас обыскивать не станут. Позже посмотрите!

Николай так и сделал: встал, засунул тетрадку за пояс брюк, прикрыл пиджаком. Но потом всё-таки не удержался – быстро спросил:

– А про Василия Петровича Золотарева вы что-нибудь знаете? Он тоже сумел разыграть спектакль – инсценировать собственную гибель?

Родионов покосился на дверь и, сделав шаг к Скрябину, произнес очень тихо:

– Я точно знаю, что с Золотаревым всё было иначе. Возможно, именно придумка Веревкина навела наших товарищей на мысль о том, как с ним нужно поступить.

– Что, никакой аварии в Мосводоканале не было?

– Да нет, авария наверняка была. Возможно, наш бывший коллега даже прибыл для её устранения. А вот дальше... Беглому ясновидящему дали работу по специальности. И сделали его отнюдь не ассенизатором.

– В шарашке «Ярополка» его нет, если вы об этом, – сказал Николай, тоже перейдя на шепот. – Я уже наводил справки.

Шарашкой участники проекта называли то особое подразделение, в котором проштрафившиеся сотрудники продолжали исполнять свои профессиональные обязанности, фактически находясь в заключении. Ничего уникального в такой практике не было: в СССР существовало несколько десятков подобных «шарашкиных контор», в которых ценные специалисты отбывали назначенное им наказание.

– Я не про шарашку, – чуть слышно проговорил Родионов. – Но – да: он сейчас трудится под присмотром.

«Ну, хоть какой-то прогресс, – подумал Николай. – Одного подозреваемого, похоже, можно из списка исключить!»

– И где же, по-вашему, нам Золотарева искать? – спросил он.

Однако в дверь снова начали долбить – с явным нетерпением.

– В тетради всё есть, – прошептал Сергей Иванович, после чего произнес в полный голос: – А сейчас вам лучше уйти!

Но, когда Николай уже подходил к двери камеры, бывший капитан госбезопасности внезапно его остановил – задал вопрос:

– Да, я ведь так и не узнал: тогда, в тридцать шестом, вы увиделись с тем человеком в Синопе?

– Увиделся, – кивнул Скрябин. – И, надеюсь, мы с вами тоже ещё увидимся.

С этими словами он постучал в дверь сам, и его тут же выпустили.

Но всю дорогу, пока Николай тюремными и служебными коридорами шел обратно в свой кабинет, думал он не о Родионове и даже не о деле креста и ключа. Мыслями он возвратился в август 1936 года.

3

В Синопе Коля без труда отыскал дом Михаила Афанасьевича – не зря же капитан госбезопасности передал ему листок с адресом. Жил Булгаков на съемной квартире, которую оплачивала дирекция МХАТа. Скрябин, сжимавший под мышкой большой конверт из плотной коричневой бумаги, позвонил в дверь этой квартиры ранним вечером воскресенья, второго августа.

Открыла ему привлекательная, с большими глазами и мягкими чертами лица, женщина лет сорока.

– Здравствуйте, Елена Сергеевна, – поприветствовал её Коля; к визиту он хорошо подготовился и тотчас понял, кто перед ним.

– Здравствуйте. – Третья жена Булгакова глянула на гостя удивленно. – А вы, простите, кто будете? Что-то я вас не припоминаю.

– Мы с вами и не знакомы. Я – Николай Скрябин, студент МГУ. Здесь, в Синопе, я отдыхаю – во всяком случае, так считается. Но, если честно, я приехал сюда лишь затем, чтобы повидаться с вашим мужем. У меня к нему дело исключительной важности.

Брови Елены Сергеевны поползли вверх, но всё же она впустила гостя. И провела его в комнату с большим круглым столом, покрытым белоснежной скатертью, служившую, по-видимому, гостиной и столовой одновременно.

– Присядьте пока, – предложила женщина Коле. – А я скажу о вас Михаилу Афанасьевичу.

Юноша уселся за стол и ощутил, что сердце его колотится сильнее, чем год назад, в кремлевской приемной товарища Сталина. Ждать пришлось минут десять, а затем в комнату вошел, чуть выставив вперед правое плечо, высокий светловолосый мужчина возрастом за сорок. Голубые его глаза глядели печально и вопросительно.

Коля, вскочивший с места при его появлении, поспешил поздороваться, а затем быстро окинул взглядом пространство за спиной вошедшего. И осмотром остался доволен – даже дыхание перевел от облегчения. Тем временем великий и неудачливый литератор прошел к столу, опустился на стул сам и предложил присесть гостю.

– Вы – Николай Скрябин, Люся мне сказала, – проговорил Михаил Афанасьевич. – Хотелось бы знать, какое бы дело могло привести ко мне студента МГУ?

«Люся? – с удивлением подумал Коля. – Это он так называет жену? Может, это производное от Ленуся?». Вслух же младший лейтенант госбезопасности проговорил:

– Это касается вашей творческой деятельности.

– Так вы, наверное, студент факультета журналистики? – со странным выражением спросил Булгаков. – Хотите что-то обо мне написать?

– С чего вы взяли? – изумился Коля. – Я учусь на юридическом. И писать о вас не собираюсь. Напротив, я сам очень много о вас читал в последнее время.

– И что же вы обо мне читали?

Николай бросил на опального драматурга короткий взгляд, поерзал на стуле и произнес с большой неохотой:

– По правде сказать, в основном – одни гадости.

На лице Колиного собеседника промелькнуло (или юноше так только показалось?) удовлетворенное выражение.

– Я выставил бы вас за дверь как лжеца, если бы вы сказали что-то иное, – проговорил нелюбимый критиками автор. – Погодите, сейчас я вам кое-что принесу.

Автор «Мольера» поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату.

4

Минут пять Николай просидел за столом один. И всё это время наблюдал, как за окном наливаются синей водой грозовые тучи. Сквозь них ещё пробивалось предзакатное солнце, и подбрюшье их казалось алым, как у туч на картинах Уильяма Блейка; альбом с репродукциями его работ имелся у Колиной бабушки.