Между тем Михаил Афанасьевич вернулся, держа в руках плюшевый альбомчик. Снова усевшись за стол, писатель торжественным жестом передал этот альбом Скрябину. И он принялся листать его, с каждой минутой всё более и более изумляясь.

На картонные странички были наклеены многочисленные вырезки – из газет, журналов, а то и просто из каких-то отпечатанных на пишущей машинке документов. И все они содержали рецензии – если можно было так выразиться, – на литературные произведения Колиного визави. Кое с какими из этих отзывов Скрябин уже ознакомился: прочел их в Ленинке, когда изучал материалы по «Мольеру». Прочие же можно было бы и не читать: создавалось впечатление, что составлявшие их критики объединились в особую корпорацию, поставившую себе цель: обливать грязью одного конкретного литератора.

– Зачем же вы эту мерзость коллекционируете? – воскликнул Коля. – Да еще с собой возите?! Ведь это же… – Он запнулся, не зная, какие слова подобрать для оценки прочитанных «отзывов», но затем, припомнив одну из статей, закончил: – Это же – заказная политическая травля!..

– Может, вы и заказчика назовете? – Михаил Афанасьевич глянул на гостя, чуть усмехнувшись.

Коля ответил не сразу, но не потому, что в ответе сомневался. Ответ ему был известен. Но слишком уж плохо всё это поддавались пониманию: наличие такого вот заказа – и многократные посещения Хозяином «Дней Турбиных». Да и тот же адрес Булгакова, переданный Скрябину, и билеты в Синоп – они в эту схему абсолютно не вписывались.

– Имя заказчика, думаю, вы и сами знаете. – Скрябин чуть запнулся, но затем всё же сказал: – Мне известно также, что вы обращались к нему, заказчику, с письмом, и ссылались в нем вот на это. – Он кивнул на альбом с вырезками и тут же отодвинул его от себя. – Так что некоторую практическую пользу вы из этих гнусностей всё же извлекли. Но я в толк взять не могу, почему вы решили обессмертить всех этих литовских и алперсов? Ведь пройдет сто лет – а может, и гораздо меньше, может, всего лет двадцать или тридцать, – и никто об этих мерзописцах даже и не вспомнит! А если и вспомнит – то потому лишь, что они кропали рецензии на ваши произведения. Вы хотите даровать им славу?..

– Я хочу, – проговорил автор «Мольера» с торжественностью, удивившей его гостя, – чтобы потом об этом знали.

Некоторое время Коля дожидался, не скажет ли его новый знакомый что-нибудь ещё. Но тот молчал, погрузившись в какие-то свои – должно быть, не очень веселые – размышления. За окном гроза уже началась и теперь бушевала вовсю, так что в комнате воцарились сумерки. И младший лейтенант госбезопасности, решив, что хватит уже ждать подходящего момента, осторожно произнес:

– Но – должен сказать вам по секрету – даже и не это плохо: то, что они там о вас пишут. Как любила говаривать моя бабушка: никто не пинает только мертвую собаку. Есть вещи посерьезнее. И, собственно, я потому и приехал сюда, что хотел вас кое о чем предупредить.

– Что – уже принято решение о моем аресте? – Тон Михаила Афанасьевича казался ироническим, но бледность мгновенно залила его лицо.

– Нет, – быстро проговорил Коля. – Совершенно точно: такого решения нет. Уже после того, как я ознакомился с этими материалами, – он выложил на стол пухлый конверт, который до этого держал на коленях, – я получил достоверные сведения на сей счет. И, поверьте, мой источник был очень надежным. Так что взгляните-ка лучше вот на это.

– Хорошо, только включите свет сначала, – попросил Булгаков, – что-то стало темновато…

Коля, подойдя к двери, нажал на кнопку электрического выключателя, а затем вернулся за стол и снова взялся за свой конверт. Однако извлечь его содержимое не успел, потому как в гостиную с большим подносом в руках вошла Елена Сергеевна. Скрябин кинулся ей помогать, и вдвоем они водрузили на стол объемистый фарфоровый чайник, три чашки, сахарницу, вазочку с вареньем и сухарницу с песочными пирожными.

– Надеюсь, Мака, – улыбнулась женщина, обращаясь к мужу, – вы с этим молодым человеком сможете прерваться ненадолго и выпить чаю?

Но, едва они уселись втроем за стол, как ураганный ветер с размаху ударил в окно, вырвав из паза старый шпингалет, и обе оконные створки разом распахнулись, ударившись о стену. Только чудом стекла в них остались целы.

Вскочив из-за стола, Коля бросился к окну и, борясь с ветром, вернул оконные рамы на положенное место. А Елена Сергеевна тотчас принесла с кухни тяжеленный старый утюг, и Скрябин, использовав уродливую железяку в качестве стопора, заблокировал оконные створки.

За время, что прошло с момента, когда окно распахнулось, и до того, как оно было закрыто, Михаил Афанасьевич так и не поднялся из-за стола. Лицо нового Колиного знакомца сделалось бледным, а в глазах появился нездоровый блеск – хотя, быть может, это всего лишь вспышки молний отражались в них.

– Западный ветер, – обратился Николай к Булгакову, когда гроза была надежно отделена от комнаты оконным стеклом. – Должно быть, где-нибудь над Средиземным морем бушует шторм, а отголоски его занесло сюда, в Синоп.

И в этот самый момент люстра под потолком несколько раз мигнула, и все её три лампочки одновременно погасли.

– Сейчас я свечи принесу! – воскликнула Елена Сергеевна, а затем проговорила, обращаясь к Коле: – Уже не впервые у нас гаснет свет. Должно быть, из-за этих гроз происходят аварии на электрической подстанции.

Женщина вышла – очевидно, на кухню, – и отсутствовала довольно долго. А затем оттуда и вовсе донесся какой-то грохот – словно упало и разбилось что-то из посуды.

– Я пойду посмотрю, не нужно ли помочь, – повернулся Коля к Михаилу Афанасьевичу, однако тот, покачав головой, проговорил:

– Не стоит, лучше останьтесь здесь.

И Скрябин тотчас же вспомнил всё, что рассказывал ему об издерганных нервах драматурга мхатовский сторож Степан Фомич.

Тут появилась Елена Сергеевна, держа в руках простенький подсвечник с тремя свечками. И, когда он был водружен на стол, а сама хозяйка дома уселась рядом, Михаил Афанасьевич предложил:

– Может, вы нам обоим сейчас и продемонстрируете то, что собирались?

И Скрябин потянулся уже было к своему конверту, но затем убрал руку и проговорил:

– Знаете, это, пожалуй, лучше разглядывать при солнечном свете. И, если вы не против, я наведаюсь к вам завтра. В любое удобное для вас время.

5

В понедельник, третьего августа, Скрябин посетил булгаковскую квартиру вскоре после полудня – когда солнце светило во всю мочь. Они с Михаилом Афанасьевичем вновь расположились за круглым, покрытым скатертью столом. И Николай извлёк наконец-то из своего конверта листки сиреневой фотобумаги с отпечатанными на них снимками, которые он и разложил веером перед своим собеседником.

Булгаков удивленно хмыкнул: на всех карточках был запечатлен он сам.

– Откуда они у вас?

– Как я вам говорил, я учусь на юридическом факультете МГУ. И проходил летнюю практику на Лубянке. А там есть некий не совсем обычный архив… – О том, что снимки эти были форменным образом похищены из упомянутого архива, младший лейтенант госбезопасности предпочел умолчать.

Некоторое время Михаил Афанасьевич разглядывал их, беря в руки то одну карточку, то другую, а затем спросил:

– И кто же столько раз меня снимал? Фотограф НКВД?

– По всей видимости, да. Но, скажем так: особый фотограф. Имени его я не знаю, да, может, их было несколько – в смысле, фотографов. Важно не это.

– А что же тогда? Вы загадываете мне загадки.

– А вы присмотритесь к этим снимкам повнимательнее. Возможно, кое-что покажется вам не совсем обычным. И хочу сразу вас предупредить: с технической точки зрения их качество безупречно, и никаких случайных дефектов на них нет.

Булгаков поднялся из-за стола, сходил в соседнюю комнату, на сей раз – за моноклем, и, вставив в правый глаз эту буржуазную штуковину, принялся вновь разглядывать снимки. И теперь, наконец, он кое-что заметил.