6

– Так что же это всё значит? – Михаил Афанасьевич сложил в ряд несколько снимков, на которых позади него явственно просматривался его серо-пепельный двойник, а затем поднял взгляд на своего гостя. – Благоволите объяснить.

– За этим я сюда и приехал, – кивнул Коля. – Боюсь, правда, объяснение мое вам не очень понравится. То, что запечатлел фотограф НКВД – это, скажем так, зримое проявление вашего будущего.

– И не очень светлого, судя по всему.

– Увы, это так. Но положение ваше отнюдь не безнадежно! – Скрябин собрался сообщить, что ему удалось подрезать крылья теневой сущности, ограничить локус её влияния; но потом решил: такое заявление будет форменным бахвальством, и произнес другое: – Вы же видите, что тень у вас за спиной присутствует далеко не на всех снимках.

– И что же это за тень такая? Ангел смерти?

– Ну, как вам сказать… – замялся было Коля, а затем, обругав себя за малодушие, проговорил: – Да, пожалуй, я назвал бы её именно так. В том архиве НКВД имеются тысячи схожих снимков, на которых за спинами людей появляются подобные тени. К примеру, там есть фотографии товарища Кирова, сделанные в 1934 году, и даже фотографии товарища Ленина, сделанные в 1923-м.

– Славная компания, нечего сказать.

– Однако только от вас зависит, остаться вам в ней или нет.

– Я вас не понимаю.

– Посмотрите на эти снимки ещё разок.

Колин собеседник снова всё оглядел, наморщив лоб, после чего спросил:

– Это то, о чем я думаю?

– Если вы думаете о том, что «ангел» появляется за вашей спиной лишь тогда, когда вы находитесь в одном конкретном здании, то – да, это оно.

– Художественный театр… – выговорил Михаил Афанасьевич медленно. – Не может быть… Хотя – почему же «не может»?..

– Вот именно, что может! – с жаром воскликнул младший лейтенант госбезопасности. – Вспомните, что происходило там с вами в течение последних лет! Наверняка вы почувствовали, как стала действовать на вас сама обстановка, аура МХАТа. Я понимаю: вы любите этот театр. Но ведь штука в том, что ваша к нему любовь делает вас вдвойне и втройне уязвимым к тому вредоносному воздействию, которые он на вас оказывает!

«Да ведь он это и сам знает! – мелькнуло у Николая в голове. – Он же видел преследователя, о котором рассказал Смышляеву!»

– И что же вы мне порекомендуете? – спросил Михаил Афанасьевич; и по интонации его младший лейтенант госбезопасности понял: он ясно представляет, что сейчас услышит.

– Уйти оттуда, – ответил Коля, ни секунды не медля. – Подать заявление об увольнении, как только вы вернетесь в Москву. Не возвращаться туда никогда. Не в смысле работы – вообще не заходить в здание. Чтобы нога ваша не переступала его порога. Даже затем, чтобы зайти в буфет. И, если на улице будет ливень, и вам негде будет его переждать, я советую вам лучше вымокнуть до нитки, чем зайти хотя бы под козырек театра. Даже если сам товарищ Сталин предложит вам снова поработать во МХАТе – откажитесь, под любым предлогом.

– Как, скажите, звали вашу бабушку – ту, что любила говорить про мертвую собаку? – вдруг ни с того, ни с сего, спросил Михаил Афанасьевич.

– Вероника Александровна, а что? – Коля глянул на своего собеседника удивленно.

– А не доводилось ли ей, часом, бывать в Киеве в 1912-м году?

– Бывать в Киеве? – Младший лейтенант госбезопасности на несколько секунд задумался. – Насчет 1912 года – точно не знаю. Я родился в 1916-м, а бабушка о своей прежней жизни рассказывала крайне мало. Но на моей памяти она раза два или три ездила в Киев – навещала каких-то знакомых. Было это в конце двадцатых – начале тридцатых. Возможно, она и раньше могла наведываться в ваш родной город. А почему, интересно, вы спрашиваете? Неужто вам доводилось встречаться с ней?

– В мае двенадцатого года, – сказал Михаил Афанасьевич, и ностальгическая грусть прочиталась на его лице, – в Киев приезжала на гастроли труппа Художественного театра. И ажитация по этому поводу была необыкновенная: очередь за билетами растянулась на несколько улиц. А с каким размахом были организованы эти гастроли! Одни только декорации привезли на двадцати трех платформах и вагонах. Первым давали «Вишневый сад», и мне чудом удалось тогда попасть на спектакль. А в антракте ко мне вдруг подошла дама: высокая, статная, с роскошными черными волосами, уложенными в какую-то замысловатую прическу.

– Описание моей бабушке подходит, – кивнул Коля, впадавший всё в большее и большее изумление.

– Так вот, – продолжал Михаил Афанасьевич, – дама эта представилась мне Вероникой Александровной и сказала совершенно удивительную вещь. Тогда я не придал её словам никакого значения, даже позабыл о них.

– И что же она вам сказала?

– Что через двадцать четыре года ко мне придет её внук, который захочет предостеречь меня. И что я должен буду к его предостережению прислушаться – ради собственной жизни.

– Невероятно, – прошептал Коля. – Откуда она могла это знать – тогда?.. Я-то думал, что это мне доведется удивить вас, а на деле вы удивили меня – да еще как. Хотя и не в первый раз.

– Что вы имеете в виду?

– Вашу пьесу о Мольере. Я прочел её в литчасти МХАТа.

– И что же – вам она не понравилась?

– Вы шутите? Я, когда закончил её читать, пожалел, что не поступил в театральный институт!

– Что – вам хотелось бы в ней сыграть?

– Ещё бы! Я подумал: роль Лагранжа-Регистра – она прямо для меня! А Захария Муаррон! А король Людовик! Да я бы даже Справедливого Сапожника – королевского шута – согласился сыграть.

– Но вряд ли бы вы согласились перед этим пять лет репетировать эту пьесу, – проговорил Михаил Афанасьевич печально. – Да и потом, вы же сами читали отзывы: мхатовская постановка не удалась.

– Не думаю, что такую пьесу можно испортить, – помотал головой Коля. – Мне кажется: даже если бы вы просто поставили на сцене стул, сели на него и стали бы читать «Мольера» перед зрительным залом – и тогда публика слушала бы, затаив дыхание. А на ругательные отзывы я бы на вашем месте внимания не обращал. Напротив, было бы странно, если бы они не появились.

– Это почему же?

– Да разве ж непонятно? Когда Мольер выкрикивает: «Ненавижу бессудную тиранию!», параллели напрашиваются очевидные.

– Полагаете, Мольера я списал с самого себя, а короля Людовика – с того заказчика?

Николай не меньше минуты размышлял, прежде чем ответил:

– И да, и нет. Я всем сердцем надеюсь, что трагическая судьба Жана-Батиста Мольера не станет прообразом вашей судьбы. Во всяком случае, сейчас той тени за спиной у вас не вижу.

«Ту тень я запер в здании Художественного театра, – прибавил Коля мысленно. – И, надеюсь, там она и останется».

– Хотите сказать, что можете видеть её так – и без фотографий? – изумился Михаил Афанасьевич.

– Вы вправе мне не верить, но – да: могу.

– Любопытно, любопытно… – пробормотал писатель. – Занятный вы юноша, Николай Скрябин... И, конечно, я вам верю.

В этот самый момент дверь в гостиную приоткрылась, и в дверной проем заглянула Елена Сергеевна.

– Мака, там Горчаков пришел, – сообщила она («Должно быть, тот самый – режиссер», – успел подумать Коля). – Жаждет с тобой поговорить.

– Я уже ухожу, – младший лейтенант госбезопасности поднялся из-за стола. – Надеюсь, – он быстро глянул на Михаила Афанасьевича, – вы подумаете над тем, что я вам сказал?

– Непременно, – пообещал драматург. – И, быть может, вы ещё заглянете к нам с Еленой Сергеевной – в Москве?

– Почту за честь! – расцвел Коля.

– А снимки?..

– Их мне придется забрать с собой.

– Что ж, – кивнул Булгаков, – я, так или иначе, уже увидел всё, что мог,

Но, когда автор «Дней Турбиных», попрощавшись со своим гостем, здоровался в передней с режиссером Горчаковым, Николай тоже кое-что увидел. Не демона в обличье тени, нет. То был едва заметный налет мрака, который возник за спиной у Михаила Афанасьевича, когда рука Горчакова коснулась его руки. Темная мхатовская аура подбиралась к писателю даже и здесь.