Означать подобный вопрос мог лишь одно: Сталин знал и о фотографиях, похищенных Николаем из НКВД, и о его интересе к судьбе великого и неудачливого литератора: Михаила Булгакова. Но – такой реакции на свои действия от такой персоны Коля не смог бы предвидеть, даже если бы строил прогнозы на основе всех «гадательных» приемов своей бабушки Вероники Александровны.

Однако вслух Николай выговорил со всей невозмутимостью, на какую только был способен:

– Да, Иосиф Виссарионович, у меня возникала такая мысль. Мой друг уезжает завтра погостить к своим родственникам, и я тоже планировал куда-нибудь съездить.

– Вот и прекрасно! – Казалось, Хозяин искренне обрадовался. – Завтра утром товарищ Родионов привезет вам билеты на поезд. И мы для вас раздобудем путевку в лучший тамошний санаторий.

На том они и расстались. И Сталин сделал всё, как обещал.

Ранним утром тридцать первого июля, когда Коля ещё досматривал сны, в дверь его коммунальной квартиры на Моховой, 10, позвонили. И открывшая дверь соседка тут же позвала Николая. Полусонный, в одной майке и наскоро натянутых физкультурных штанах, тот вышел в прихожую и пригласил гостя к себе.

– Извините, что в таком виде вас встречаю, – проговорил Коля, когда капитан госбезопасности зашел в его комнату. – Не ожидал, что вы, Сергей Иванович, решите посетить меня ни свет, ни заря. Я считал: люди из ближайшего окружения товарища Сталина встают много позже.

– А я и не ложился, – усмехнулся Родионов. – Иосиф Виссарионович просил передать тебе не только билеты на поезд и путевку в санаторий, но и ещё кое-что. Угадай – что?

– Даже никаких предположений нет. – Коля ничуть не покривил душой.

– В самом деле? – Капитан госбезопасности снова усмехнулся и правой рукой протянул Николаю незапечатанный конверт, из которого выглядывал краешек железнодорожного билета и какие-то заполненные бланки, а левой – вчетверо сложенный листок бумаги.

Коля взял и то, и другое, конверт положил на стол, а бумажку тотчас развернул. Чьим-то аккуратным почерком на листке было написано: Абхазская АССР, Синоп, и далее – адрес с указанием улицы, номера дома и квартиры.

– Иосиф Виссарионович предположил, – проговорил Родионов, – что ты, когда поедешь отдыхать на море, наверняка захочешь встретиться с одним человеком. И вот по этому адресу ты его найдешь.

А уже вечером скорый поезд вёз Николая к Черному морю, в солнечную Абхазию. И про ушлого капитана госбезопасности Скрябин не вспоминал вплоть до декабря 1939 года.

5

Родионова поместили в одиночную камеру, которую, пожалуй, можно было назвать комфортабельной. Во всяком случае, по тюремным меркам. Вместо нар тут стояла застеленная кровать. Прочая мебель – стол и стул (не табурет!) – не была привинчена к полу. На столе лежали какие-то книги с бумажными закладками. А зарешеченное окно, выходившее во внутренний двор, имело нормальный размер – не походило на амбразуру. Да и сам Сергей Иванович выглядел вполне сносно – одетый в свою собственную, явно неказенную одежду: черные фланелевые брюки и свитер из бежевой шерсти. Да, за минувшие три года он постарел – казался человеком сорока с хвостиком лет, хотя ему, как успел узнать Николай, лишь недавно исполнилось тридцать восемь. Однако смотрел он бодро и даже с лёгкой иронией.

При появлении Скрябина узник встал из-за стола, пересел на кровать, а Николаю приглашающим жестом указал на освободившийся стул. Старший лейтенант госбезопасности при виде этого жеста не выдержал – издал короткий смешок.

– Впервые на моей памяти заключённый внутренней тюрьмы проявляет гостеприимство, – проговорил он и не уселся на стул: остался стоять. – Вот уж не ожидал, что найду вас именно здесь. Федор Степанович Веревкин задержать вас не сумел, но кому-то другому явно повезло больше.

– И я не ожидал встретиться с вами снова при подобных обстоятельствах, Скрябин. – Теперь, три с половиной года спустя, Родионов, разумеется, говорил Николаю «вы». – Но, полагаю, у вас возникли особые причины навестить меня в этом замечательном месте? – И он повёл рукой, указывая на интерьер своей камеры.

Николай подумал: знай он о том, что Родионов угодил за решетку, давно бы уже наведался к нему. Но вслух сказал:

– Причина одна: мне нужно узнать подробности вашего неуспешного задержания, во время которого погиб Федор Веревкин. – («Или не погиб», – прибавил он мысленно).

Родионов хмыкнул.

– А вы не задавались вопросом, Скрябин, почему это вообще сотрудника «Ярополка» в одиночку отправили производить задержание? Разве это прерогатива тех, кто состоит в проекте?

– Если нужно задержать кого-то из «Ярополка», за ним порой отправляют его коллег. Чтобы нейтрализовать его специфические, так сказать, дарования. Но я посмотрел сегодня ваше личное дело: вы были из числа тех сотрудников, у которых не имелось способностей по части пси-фактора. Если только...

Он осекся на полуслове. Мысли понеслись вдруг в голове Николая так стремительно, что он едва успевал их фиксировать.

Если только кто-нибудь не изъял из дела Родионова сведения о его дарованиях, как это произошло с Топинским...

А ведь сведений о том, на каком основании Родионова должны были задержать, в его личном деле тоже нет...

А ещё там нет информации, по какой статье он был осужден...

А был ли он вообще осужден?..

И, если он лично знаком со Сталиным, то, выходит, Сталин в курсе того, что Родионов отдыхает сейчас тут...

Сергей Иванович словно бы чувствовал, о чем размышляет его посетитель: глядел на него с едва заметной усмешкой. Николай с силой потер затылок – будто пробуждая себя от сна. И открыл уже рот, чтобы задать вопрос, но – так и замер с приоткрытым ртом на несколько мгновений. Внезапно его озарило: он всё понял. Ну, или почти всё. От этого понимания он даже покачнулся – и опустился, наконец, на предложенный ему стул. Лишь посидев молча минуту или полторы, он стал говорить, не отрывая от Родионова взгляда:

– Вряд ли я ошибусь, если предположу: это вы по распоряжению товарища Сталина подчистили личное дело Антона Топинского. Только изъятые сведения не уничтожили – припрятали. Для чего – тут может быть много вариантов. Но это сейчас принципиального значения не имеет. Важно другое: Сталин узнал о ваших художествах и послал к вам именно Веревкина, чтобы тот при помощи своего месмеризма побудил вас сказать, где находятся похищенные вами документы. По всей видимости, они Хозяину были нужны до зарезу. Только у Веревкина оказались иные планы. Он ведь даже и не думал тонуть в проруби, не правда ли?

Пока Николай это произносил, усмешка с бледных губ Родионова сползла. И при последних словах старшего лейтенанта госбезопасности он даже головой покрутил – как бы в восхищении:

– Не зря Хозяин сделал на вас ставку, Скрябин!

– Ну, так что насчет Веревкина? – поторопил его с ответом Николай.

– Об этом я ничего сказать вам не могу. Не в смысле – не хочу. Я не смог бы сказать при всём желании.

– Веревкин дал вам посыл, чтобы вы молчали об этом. – Вопросительной интонации в словах Николая не было и в помине. – Я даже не стану спрашивать, на самом ли деле он нырнул в ту полынью, или вынудил вас дать потом такие показания. Федор Веревкин жив – вот что по-настоящему важно.

Скрябину почудилось, что на лице Сергея Ивановича Родионова промелькнуло подобие разочарования. «Он что-то ещё хочет мне рассказать, – понял Николай. – Нужно только задать ему правильные вопросы».

И он спросил:

– Вы знаете, что Антон Петрович Топинский погиб?

Старшему лейтенанту госбезопасности показалось, что на лице его собеседника возникло выражение обреченного понимания.

– Что с ним случилось? – поинтересовался Родионов.

– Долго рассказывать. Но вы как будто и не удивлены. Предполагали, что он будет убит?

– Уж как тут не предполагать!.. Они все опасались за свою жизнь. Да что там: боялись до... Ну, деликатно говоря: до чертиков. Кое-кто был сильно ими недоволен. Всё шло не так, как он рассчитывал. И больше всех доставалось Веревкину. Ему чуть ли не впрямую говорили, что такие трюки, как у него, любой цыганке под силу. И что ему легко найдут замену.