– Жалко, – проговорил Николай, – мы не знали вчера, что палач раскатывает на полуторке. Тогда, возможно, мы отыскали бы свидетелей: тех, кто видел, как он парковался в районе Глебовской улицы. И можно было бы предъявить им для опознания фотографии наших подозреваемых.

– Ты всё-таки сомневаешься, что это был Еремеев? – В голосе Миши даже лёгкая обида прозвучала.

– Да нет! – Скрябин качнул головой. – Пожалуй, то, что убийца разъезжает именно на грузовике – это ещё один фактик, указывающий на Митрофана Прокофьевича Еремеева. Ведь его брат Тимофей – колхозный автомеханик.

– Так давайте, товарищ Скрябин, – воодушевился Давыденко, – мы с Кедровым ещё разок наведаемся в тот колхоз – разузнаем, не пропадала ли там полуторка? В колхозе нас точно никто искать не станет. А мы туда могли бы и на попутках добраться!

– Ты, Самсон, умом двинулся? – Николай непроизвольно так возвысил голос, что проснулся Вальмон, который до этого невозмутимо дрых в своей корзинке, и принялся сладко потягиваться, прогибая спину и выпуская когти на лапах. – А из Москвы ты как выбираться планируешь? Если нас всех объявили в розыск, первый же милицейский патруль вас и остановит.

Но тут подал голос Миша Кедров:

– Колька, а та машина, которая осталась от твоего соседа Хомякова – ты ведь её отремонтировал, кажется? Она сейчас где?

Чёрный лимузин «ЗиС-101», некогда принадлежавший покойному ныне соседу Николая по подъезду, инженеру Хомякову, стоял сейчас в двух кварталах отсюда: в одном из глухих дворов на Герцена. Скрябин ещё ночью забрал машину из гаража и пригнал туда. Благо, это авто официально ни в каком розыске не числилось.

– Понимаю, куда ты клонишь, – сказал Николай другу, – но эта машина мне понадобится сегодня для другой поездки. Так что придется вам с Самсоном побыть нынче затворниками.

Давыденко проворчал что-то невразумительное, а Скрябин повернулся к Ларе:

– У тебя ведь найдётся что-нибудь нарядное в твоих вещах? Нам с тобой нужно будет наведаться кое-куда.

3

В понедельник, четвёртого декабря, на территории барвихинского санатория, принадлежавшего Союзу писателей СССР, уже с утра царила суета. Завтра, как-никак, был день Конституции, которую утвердили 5 декабря 1936-го – всего три года назад. Михаил Афанасьевич Булгаков сидел в кресле возле эркерного окна в своей палате и наблюдал, как начавшаяся спозаранку метель ставит белые заплаты на медные стволы сосен. А из коридора до него доносились возбуждённые голоса, звуки беготни, звон посуды и скрежет, производимый какой-то передвигаемой мебелью. Персонал готовился к празднику. И многие пациенты, несомненно, готовились тоже.

А вот он, опальный литератор и неудачливый драматург, никуда из своей палаты выходить не собирался. Да никто ему и не предлагал этого. Персонал считал: пациенту в его состоянии лучше в праздничных торжествах не участвовать. Сам же он счел бы насмешкой судьбы, если бы его позвали праздновать трехлетие Конституции, которую все именовали по фамилии его несостоявшегося персонажа – сталинской.

И тут вдруг в дверь его постучали, а когда он крикнул: «Войдите!», в палату сунула голову медсестра:

– Товарищ Булгаков, к вам посетители! Из Новосибирска приехали вас навестить ваша племянница, Ирина Леонидовна Карум, и её супруг!

Михаил Афанасьевич только головой покрутил от удивления: вот уж не ожидал он, что дочь его сестры Варюши, которая его на дух не переносила, поедет за тридевять земель, чтобы с ним повидаться.

– Что же, пригласите их! – Булгаков не без усилий поднялся с кресла, поправил очки с затемненными стеклами, которые ему сегодня снова пришлось надеть, повернулся к двери палаты.

А медсестра уже пропускала внутрь стройную русоволосую девушку, следом за которой шёл высокий молодой мужчина.

– Здравствуй, Ирочка! Не знал, что ты вышла замуж! – как мог приветливо произнес Михаил Афанасьевич.

Но уже в следующее мгновение он принялся поправлять свои ненавистные очки: решил, что зрение снова начало подводить его.

Да, свою племянницу Ирину он не видел со времени, когда та была маленькой девочкой. И не очень хорошо представлял, как она должна была бы теперь выглядеть. Но уж вошедшего следом за девушкой молодого человека он не мог не узнать! Именно о нем он постоянно вспоминал после запрета «Батума» и всего, что за этим воспоследовало.

Между тем высокий черноволосый посетитель, пряча улыбку, быстро приложил палец к губам – находившаяся впереди него медсестра ничего не заметила. А вошедшая в палату сероглазая девушка, облачённая в голубое шерстяное платье с красивой вышивкой на плечах и на карманах, проговорила, как ни в чем не бывало:

– Здравствуйте, дядя! Для нас с мужем большая радость повидаться с вами!

Михаил Афанасьевич повернулся к медсестре и, не дрогнув голосом, проговорил:

– Спасибо, что проводили сюда моих родственников! Вы можете идти!

– А мы потом обратную дорогу найдём сами, – прибавил Николай Скрябин.

И, когда медсестра вышла, задвинул щеколду, что имелась изнутри на двери палаты.

4

Час назад, когда мнимые родственники Михаила Булгакова собирались в свою поездку, опять повалил мокрый снег. Но Скрябин был этому даже рад. Все стёкла автомобиля покрылись белым налетом уже тогда, когда Николай и Лара садились в машину. И во время поездки лишь работающие дворники образовывали на лобовом стекле два полукруга.

Разглядеть сквозь них, кто сидел в машине, уж точно не представлялось возможным.

Пока они катили по улицам Москвы, Лара молчала – похоже, пребывала в лёгкой эйфории после того, как узнала, с кем именно ей предстоит сегодня познакомиться. Но, когда они стали выруливать на окраину, не удержалась – спросила:

– Ты потому позволил мне поехать с тобой, чтобы я сыграла роль этой самой племянницы? Иначе и мне пришлось бы сидеть затворницей на твоей конспиративной квартире?

Николай коротко усмехнулся:

– Знал, что ты догадаешься. У Михаила Афанасьевича действительно есть племянница примерно твоего возраста. Её зовут Ирина Леонидовна Карум. Так ты и представишься в санатории. Документы у тебя спрашивать не станут – там не режимное учреждение. Скажешь, что ты приехала вместе с мужем из Новосибирска специально для того, чтобы повидаться с дядей. Имя мужа у тебя вряд ли станут спрашивать. Но, если спросят, скажи: Киселев Иван Кузьмич.

– Так ведь звали твоего бывшего управдома – который был причастен к делу ледяного призрака?

– Точно! – Николай ухмыльнулся. – Пусть от хмыря-управдома хоть какая-то польза будет.

– А если эта Ирина Карум потом и правду приедет навестить дядю? Не боишься, что мы можем скомпрометировать Михаила Афанасьевича?

– Не приедет. Потому ты и назовешься её именем, что подобное совершенно исключено.

– Почему это?

Они уже выехали за черту города и катили теперь по заснеженному и пустынному шоссе. Николаю пришлось сбросить скорость: дорогу здесь уже порядком замело.

– Видишь ли, – проговорил он, включая ближний свет фар, – у матери Ирины, Варвары Афанасьевны Карум, в девичестве – Булгаковой, отношения с братом испортились настолько, что едва до полного разрыва дело не дошло.

– Что, – Лара хмыкнула, – он отпустил по её поводу какую-нибудь едкую шутку? Из тех, на которые он мастер?

– Хуже. Ты помнишь Тальберга из «Дней Турбиных»? Так вот, его прототипом стал горячо любимый муж Варвары Афанасьевны, Леонид Сергеевич Карум. И Михаил Афанасьевич ни от кого не скрывал, кого именно он вывел под именем Тальберга.

– Ну, – сказала Лара, – тогда ты и вправду всё точно рассчитал. Ирина Карум не поехала бы навещать дядю, даже если бы жила в Москве, а не в Новосибирске. Но ты так и не объяснил, что конкретно ты собираешься с Михаилом Афанасьевичем обсудить.

– Разве не понятно? – удивился Николай. – Комаровское дело, конечно. Уверен: далеко не всё вошло в тот очерк, который Михаил Афанасьевич написал о нем в 1923 году. Но даже и не это главное...