5

И вот теперь Скрябин, нарушая все мыслимые служебные инструкции, закончил излагать стороннему гражданскому лицу все обстоятельства дела, которое находилось в разработке «Ярополка». По крайней мере, проект его разрабатывал вплоть до вчерашнего дня. Как обстояли дела сегодня, Николай не знал. И не очень-то считал себя связанным какими-либо инструкциями.

– Шаболовский душегуб...

Михаил Афанасьевич сидел в кресле, подавшись вперёд, и не пропустил ни единого слова из рассказа Николая. И можно было не сомневаться: он полностью и абсолютно поверил всему, что услышал. Иного Скрябин и не ожидал, а вот Лара с заметным облегчением перевела дух, когда поняла, что Булгаков не собирается поднять их на смех.

– Да, – Николай кивнул, – я полагаю, теперь нам именно его предстоит искать. Хотя формально преступления продолжает совершать кто-то из бывших сотрудников «Ярополка». И обелить Валентина Сергеевича мы сможем только в том случае, если раскроем это дело.

– Как же Валя не предвидел, что с ним произойдёт такое? – Михаил Афанасьевич медленно покачал головой. – Ведь это его дар ясновидения побудил меня написать те эпизоды в моём романе – где речь идёт о предсказании, который Воланд делает буфетчику Сокову.

– Помню, как же! – Николай улыбнулся. – Вы когда умрете? Валентин Сергеевич предсказал когда-то кончину Пилсудского – от того же заболевания печени, которое должно было свести в могилу буфетчика. Но, увы: ни один ясновидящий не способен давать предсказания относительно собственной участи.

Говоря это, Скрябин заметил, как по лицу Булгакова пробежала тень. И тут же обругал самого себя. Ну, как можно было проявить подобную бестактность? Хотел ребячески похвастать тем, что он чуть ли не наизусть помнил текст романа, рукопись которого Михаил Афанасьевич давал ему когда-то прочесть. А не задаётся ли теперь сам автор романа вопросом: какой земной срок ему отмерен?

Николаю тяжко и больно было видеть, как сильно переменился автор «Дней Турбиных» за те несколько месяцев, что он его не видел. Щеки Михаила Афанасьевича ввалились, подбородок заострился, губы истончились и побледнели, меж бровей залегли две глубокие складки. Да ещё эти очки, на которые жутко было смотреть – так сильно они напоминали чёрные провалы в пустых глазницах черепа! Один только голос Михаила Булгакова – низкий, глубокий, как у оперного певца, исполняющего партию Мефистофеля, – остался прежним. Так что Николай, разговаривая с Михаилом Афанасьевичем, старался только слушать его, а сам при этом малодушно оглядывался по сторонам.

И Лара, казалось, ощутила смятение своего жениха – быстро вступила в разговор:

– Николай рассказывал мне про ваш роман, Михаил Афанасьевич. Как бы мне хотелось его прочесть! Вы уже приняли окончательное решение: как вы его назовете?

Скрябин говорил Ларе о тех вариантах, которые Булгаков перебирал, прикидывая, как лучше книгу назвать: «Черный маг», «Копыто консультанта», «Мания фурибунда», «Великий канцлер», «Подкова иностранца»... А ещё: «Вот и он».

– Да, я решил. – В голосе Булгакова впервые за сегодня Николаю послышались нотки удовольствия. – Название романа будет – «Мастер и Маргарита»!

– Просто замечательно! – восхитилась Лара. – Николай сказал мне, о чем повествует ваша книга, и в этом названии, очевидно, скрыт двойной смысл? Ведь мастер – это, помимо прочего, одно из традиционных средневековых определений дьявола. Точнее, его именовали «удивительным мастером» – artifex mirabilis. Поскольку приписывали ему множество поразительных деяний, особенно по части возведения грандиозных зданий и мостов. Так что, выходит – второй смысл названия: «Дьявол и Маргарита».

– А, вы сразу это поняли!

Николай наконец-то посмотрел на Михаила Афанасьевича и обнаружил, что у того на бледных губах играет улыбка.

– Надеюсь, вы понимаете, как вам повезло с невестой? – Не переставая улыбаться, Булгаков повернулся к Скрябину.

– Не уверен только, что моей невесте повезло с вашим покорным слугой. – Николай шагнул к Ларе, сидевшей в кресле напротив Михаила Афанасьевича, положил руку ей на плечо, и девушка, запрокинув голову, с улыбкой, но и с лёгким укором, на него посмотрела. – По моей милости ей пришлось уйти в подполье.

И, чтобы не смотреть на зачерненное очками, изможденное лицо Булгакова, Скрябин поглядел чуть вбок: на прикроватную тумбочку, где лежали какие-то газеты и журналы, а рядом стояла фотография в рамке. Да так и застыл, позабыв, что ещё собирался сказать.

На небольшом фотоснимке, который Николай прежде никогда не видел, запечатлен был нынешний пациент барвихинского санатория – только заснятый, вероятно, десятью или даже двенадцатью годами ранее. Михаил Афанасьевич стоял, зажав в зубах папиросу, на аллее какого-то парка: позади него виднелись покрытые летней листвой деревья и кусты. Улыбаясь, он смотрел в фотокамеру. И всё на нем, за исключением чёрного галстука-бабочки, было кипенно-белым: летний пиджак, рубашка под ним, брюки, модные ботинки. Даже шнурки в этих ботинках, и те оказались белого цвета!

Николай, будто воочию, увидел со стороны самого себя: тремя с половиной годами ранее, шагающего по серым и чёрным клеткам гранитного пола станции метро «Сокольники». И ответ на вопрос, который не нашёлся тогда, отыскался теперь.

– Белый король... – беззвучно прошептал старший лейтенант госбезопасности.

6

– Что вы сказали? – встрепенулся Михаил Афанасьевич, проследивший направление его взгляда. – Вас удивляет, должно быть, что я поставил здесь своё собственное фото? Но это, видите ли, память о хороших временах. Невозвратных, к сожалению. Снимок был сделан в 1927 году, когда я по окончании во МХАТе премьерного сезона «Турбиных» уехал отдыхать в Батум. Улавливаете иронию?

Булгаков больше не улыбался. Напротив: левый уголок его рта, в котором больше не было папиросы, болезненно подергивался.

– Батум... – эхом повторил Николай.

Если бы у него имелось время, он всё рассказал бы Михаилу Афанасьевичу о Батуме – и о городе, и о его так и не поставленной пьесе. Однако сейчас им нужно было поговорить о другом. И старший лейтенант госбезопасности знал, что просто не имеет права тратить время на сторонние темы. Они побеседуют ещё об этом, если Бог даст. Но позже. Сейчас они с Ларой приехали ради совсем другой беседы.

И Николай сказал:

– Эта фотография лишний раз мне подтверждает, что только вы и способны помочь нам в деле креста и ключа. Ведь вы Василия Комарова как бы видели изнутри. Проникли в суть его личности.

Михаил Афанасьевич опустил голову – вероятно, посмотрел на свои руки. Локти его лежали на коленях, пальцы были переплетены.

– Не уверен, что и вправду проник, – выговорил он. – Не уверен, что такое вообще было возможно. Но, если у вас есть какие-то вопросы – что же, я попробую на них ответить.

Он поднял руки к вискам, словно бы намереваясь их потереть. Однако вместо этого медленно снял свои ужасающие очки. И впервые с момента приезда в Барвиху Скрябин увидел прежний взгляд Белого короля: проницательный, твёрдый.

– Как вы думаете, – спросил Николай, неотрывно в эти глаза глядя, – где душегуб станет прятаться теперь? Может, вернётся в знакомый ему район – в Замоскворечье, на Шаболовку?

Булгаков помолчал с полминуты, размышляя. Потом сказал:

– Если бы у вас, Николай Вячеславович, были те же ресурсы, что и раньше, я бы посоветовал вам обыскать заброшенные дома на Шаболовке. Какие-нибудь бани недостроенные или старые бараки. Комарову нравились такие места. Но, боюсь, при нынешнем положении дел вы вряд ли сможете произвести подобные обыски. Так что, если вы хотите его поймать, выход один: вам нужно понять, кто станет его следующей жертвой.

И на сей раз уже Лара подала голос – не выдержала: