А молодой управляющий между тем снова перевёл взгляд на князя, ответил:

— Я слышал, будто те записи содержат в себе секрет получения вещества, которое именуют lapis philosophorum — философский камень. Но правда сие или вымысел — сказать не могу. Познаний в алхимии не имею. К большому сожалению.

Князь глядел на него изучающе минуты полторы или две. А потом промолвил — и его довольная улыбка поначалу удивила Иванушку:

— Вижу, ты и вправду — внук мой. Настасья не соврала о тебе. Да и лицом ты пошёл в нашу породу. Ты ведь в Москве вырос, верно?

Для Алексея Вострикова слова князя об и родстве явно не стали откровением. И молодой управляющий лишь кивнул:

— Да, в Москве.

Он снова поглядел в сторону окна, и купеческому сыну показалось: юноша не очень понимает, к чему клонит его новообретённый дед? Выражение Алёшиного лица было слегка озадаченным. И только потом, когда Алёша перевёл взгляд на смутную тень у Иванушки под ногами, тот понял: княжеский управляющий ощущает его присутствие! Ну, или, по крайней мере, чувствует: что-то непостижимое сейчас происходит.

— Ну, тогда, — проговорил между тем князь Гагарин, — надобно тебе в Москву вернуться. Дабы самому доискаться до истины. И, разумеется, поделиться со мной, когда ты это сделаешь. — Он ухмыльнулся. — А тут, в Казанском, тем более делать нечего! Ты ведь сам настаивал, чтобы я отселил отсюда всех своих крестьян. И я, заметь, с твоими доводами согласился. Так что тебе негоже артачиться! Ведь это твоими усилиями сельцо моё обезлюдело. — И он тоже поглядел в сторону окна, возле которого стоял Иванушка; но — явно ничего необычного не уловил.

Вот теперь молодой управляющий впервые за всё время выказал беспокойство.

— Я не могу вернуться! — быстро произнёс он, и по лицу его пробежала тень. — Вы и сами это знаете. Вам известно, что я не ради денег поступил к вам на службу. Деньги у меня имеются. Я… скажем так: получил наследство. От того же самого лица, которому прежде принадлежал секретный архив Исаака Ньютона.

— А, ну да! — Князь осклабился. — Не было ни гроша, да вдруг — алтын! И ты намекал, что твоего благодетеля облыжно обвинили в причастности к глебовскому делу[24]. Так что и тебя могли замести. А здесь, в окрестностях Живогорска, никто тебя искать не стал бы. Но сколько времени прошло, как ты сбежал из Первопрестольного града? Четыре года? Больше? Тебя никто и не опознает: лицом ты наверняка переменился. И ты можешь взять себе иное прозвание! Разве тебе обязательно говорить всем, что ты — Алексей Востриков?

Даже Иванушке было понятно: князь не примет в расчет никаких возражений своего незаконного внука. Но главное — при взгляде на молодого управляющего купеческий сын уразумел: и сам Алексей не сможет отказаться от предложения Михайлы Дмитриевича, чем бы оно ни обернулось. Хочется ему снова попасть в Москву, да ещё как!

— В Немецкой слободе, — продолжал тем временем князь, — живет один старый саксонец. Аптеку там держит. Но за глаза о нём все говорят: он алхимик и оккультист. Это значит…

— Я знаю, — тотчас сказал Алеша, — это значит, что он сведущ в тайных знаниях.

— Точно! — Князь кивнул и расплылся в улыбке, напоминавшей волчий оскал. — Я с нарочным послал ему бумаги, которые ты унаследовал. Сам он их расшифровать не сумел, но сказал: в книгах, что у него имеются, может найтись ключ к этому шифру. Вот только заняться его поисками он не может: зрение ослабело. Однако, сдаётся мне, такая задача будет по силам тому, кого он примет к себе в обучение. Я приготовил тебе рекомендательное письмо к нему.

И с этими словами князь протянул юноше квадратный конверт, на котором уже красовалась тёмно-красная сургучная печать с гербом Гагариных. Как видно, Михайло Дмитриевич ни минуты не сомневался, что внук примет его предложение. Но Алеша долю секунды всё-таки поколебался, прежде чем протянул руку, взял у своего деда конверт и опустил в карман камзола.

— Карета тебя уже ждёт: поедешь в Москву так, будто ты и вправду — княжич! — И Михайло Дмитриевич взмахом руки показал юноше: ступай прочь!

Сердечно попрощаться с внуком ему и в голову не пришло. Да и сколько у него их было — таких бастардов: и детей, и внуков?

И Алёша в самом деле сделал несколько шагов к дверям горницы. Но в шаге от порога вдруг остановился — повернулся к Михайле Дмитриевичу.

— Да, совсем забыл вам сказать! — Юноша даже по лбу себя хлопнул, сетуя на свою забывчивость; Иванушка сразу понял: для своего деда он приготовил пилюлю. — Я ведь тоже встречался со своей бабкой Настасьей: она приезжала ко мне сюда, пока вы отсутствовали. И она, между прочим, рассказала мне, как закончила свою жизнь её сестра Елена. И чего она пожелала всем вашим потомкам. А, стало быть, и мне тоже.

У князя лицо сделалось белым, как ножка гриба-боровика. И он уставился на внука с таким выражением, будто ожидал: тот сию минуту, на его глазах, перекинется в волкулака. А княжеский внук с невозмутимым выражением продолжил говорить:

— Однако у моей бабки Настасьи имеются особые дарования, о которых вы, я полагаю, ничего не знали. Так что она меня успокоила — сказала: наш с нею общий дар лишит проклятие её сестры силы. На меня и моих потомков оно не подействует.

Даже Иван услышал вздох облегчения, который испустил Михайло Дмитриевич. Но его внук свою речь ещё не завершил:

— А ещё бабка меня предупредила: в её роду, начиная с неё самой, будут рождаться дети с колдовским даром. Только передаваться он будет через поколение: от бабок и дедов станет переходить к внукам. Так что у меня к вам, княже, будет сугубая просьба: держите сие в памяти!

Михайло Дмитриевич открыл было рот — явно собрался что-то сказать. Но — так и закрыл его, не произнеся ни слова. Лишь кинул взгляд в окно. Иван понял, что на солнце прямо сейчас набежала туча: даже смутной своей тени он больше не видел на полу перед собой. И вдали отчётливо погромыхивало: приближалась гроза.

Алексей ещё постоял около двери — словно ждал: не надумает ли его дед хоть что-то выговорить? А потом чуть улыбнулся — как будто даже примирительно:

— Ну, а совет ваш я приму к сведению! Как вы там сказали: не было ни гроша, да вдруг алтын? Что же, вот я и возьму себе новое прозвание: будут впредь именовать себя Алтыновым. И все потомки мои станут прозываться так же.

Юноша отдал короткий поклон, распахнул дверь и вышел из горницы, где князь Гагарин так и остался в безмолвии сидеть за столом.

Иванушка с силой втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Правый локоть у него адски болел, Зина и доктор что-то встревожено спрашивали, но купеческого сына сейчас лишь одно занимало: он вновь видел перед собой поврежденный ураганом Духовской погост, а не княжий терем в Казанском. А правая его рука, хоть и в кровь изодранная, по-прежнему сжимала чугунный прут.

— Ванечка, Ванечка! — Зина схватила его за плечо. — Если ты можешь — поспеши! Николай Павлович… в смысле — волкулак… как-то очень уж беспокоен! Ты ведь уже дал ему задание, и что будет, если выполнить его он не сможет?

Иванушка ничего ей не ответил: прижался лицом к просвету меду дверью и косяком. И всё своё внимание сосредоточил на острие чугунной пики, с которого осыпались уже все кристаллы нитрата серебра. Напрягая силы, купеческий сын снова попробовал толкнул этой железякой древесный ствол. И — опять без всякого успеха. Чугунный наконечник только выбивал труху из сухой коры.

А затем кое-что произошло.

«Не глупи… — будто издали услышал Иван голос деда; а потом уже другой голос — молодой и бодрый — произнёс: — Колдовской дар передаётся через поколение!»

Купеческий сын подумал сперва: то отдаются у него в ушах слова Алексея Вострикова, решившего взять себе прозвание Алтынов. А потом до Иванушки дошло: слова эти мысленно выговорил он сам!