А потому указания, как вернуть оборотням человечий облик, горожанам должна была передавать я. И ещё счастье было, что Алексей Алтынов, бывший княжий управляющий, взялся мне содействовать. Именно он сумел добиться, чтобы во всех колодцах Живогорска вода была освящена — скрытно, без огласки. А, главное, именно господин Алтынов стал продавать в своей лавке пряники и прочую снедь, тайно освящённую в храмах. И договорился с другими городскими купцами и булочниками, чтобы и они поступали так же. Подкупил их, быть может. Средства у него для этого имелись.

Я не знаю доподлинно, возымели действие сии меры, или оборотни сами стали оставлять здешние края — после того как исчез их нечестивый предводитель: Ангел-псаломщик. Но, так или иначе, а к осени 1726 года от Рождества Христова волки в Живогорском уезде нападать на людей прекратили. И ныне, когда минуло три года с тех пор, волчий разбой, благодарение Господу, не возобновился».

Чернильные строки перестали возникать перед взором Ильи Свистунова, и он резко втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Уездный корреспондент снова видел перед собой стопку пожелтевших листков бумаги — пролистанную им, как оказалось, до последней страницы.

— Поэтому, Агриппина, — долетел до газетчика голос Татьяны Дмитриевны, сочившийся ядом, — в Старое село тебе придётся отправиться одной. Я, уж не обессудь, компанию тебе не составляю!

Видение, посетившее Илью, истаяло. Он вновь очутился в 1872 году от Рождества Христова — в который угодил и господин Барышников после странствий по разным «где» и «когда». А теперь Агриппина Федотова намеревалась отправиться в то место, откуда началось недобровольное путешествие Ангела-псаломщика.

Уездный корреспондент быстро отодвинул от себя тетрадь и снова набросил на неё ветхую салфетку; никто, кроме рыжего кота, явно ничего не заметил.

— Я пойду с вами в Казанское, — сказал Илья Григорьевич, поворачиваясь к Агриппине; и на него поглядели с крайним удивлением все, кто был на кухне — включая пушистого котофея, который продолжал нахально восседать на столе. — А после мы с вами вместе вернёмся в Живогорск.

— Да толку-то от тебя!.. — пробурчала Агриппина Ивановна; однако не стала с газетчиком спорить.

— Кристаллы ляписа могут вызвать лёгкий ожог кожного покрова! — предупредил доктор Парнасов.

Однако слова эскулапа явно не напугали отца Александра: свою раскрытую левую ладонь он не убрал. После того, что произошло с его правой рукой, вряд ли бы он стал обращать внимание на пустячное почернение от ляписа. И Павел Антонович вытряхнул ему на кожу всё содержимое склянки разом.

Ивану показалось на миг: рука его будущего тестя (Если только ему суждено будет им стать…) слегка дрогнула, когда нитрат серебра высыпался на неё. Купеческий сын напрягся, ожидая: не начнёт ли дымиться или покрываться волдырями кожа священника? И не из-за химического ожога, а по иной причине. Да и Зина так крепко стиснула руку Иванушки, что у того даже пальцы заныли. Но нет: прошла минута, потом — другая, а с ладонью отца Александра ничего не происходило.

— Пожалуй, достаточно. — Иван облегчённо выдохнул.

И Зинин папенька стряхнул белые кристаллы с ладони. Причём в этот же самый момент над Духовым лесом опять пронёсся порыв ветра, который подхватил нитрат серебра и отбросил чуть в сторону от крыльца — как раз туда, где переминался с лапы на лапу чёрный с проседью волк. Так что ляпис обсыпал его вытянутую морду, как тёртый миндаль обсыпает пряник.

Над Казанским погостом разнесся уже не собачий скулёж, а почти человеческий стон. Помещик-волкулак завертелся на месте, неистово мотая мордой вправо-влево; но ляпис будто приклеился к ней. И уж волчья-то шкура моментально начала дымиться, источая вонь горелой шерсти. А они все четверо — Иван, Зина, доктор Парнасов, отец Александр — воззрились на это, не в силах вымолвить ни слова.

Первой опомнилась поповская дочка.

— Ведро с водой! — закричала она и ринулась в церковный притвор.

Иванушка услышал, как о доски паперти с глухим стуком ударился оброненный ею пистолет с серебряной пулей. Однако купеческому сыну было не до того, чтобы его поднимать. Басурман, так и стоявший возле церковного крыльца, заржал и взвился на дыбы — явно метя передними копытами в голову обезумевшего волка. И помещик-волкулак бросил изображать веретено: сорвался с места и помчал, продолжая издавать душераздирающие стоны, к выходу с Казанского погоста. Ивану, который понял задумку Зины, моментально стало ясно: ежели этот несчастный сейчас сбежит, ему уже ничто не поможет. Они потом отыщут лишь его труп — в зверином или в человечьем обличии.

— Николай Павлович, стойте! — во всё горло заорал купеческий сын.

А потом припустил за помещиком-волкулаком, который, конечно, и не подумал остановиться. Он летел, как пушкинская кибитка удалая, взрывая когтистыми лапами борозды мягкой песчаной почвы.

— Зинуша, хватай ведро и беги за нами! — крикнул Иванушка, уже отдаляясь от храма — и всем сердцем надеясь, что деревянная ёмкость не окажется слишком тяжелой для его невесты, и что девушка не расплещет на бегу её содержимое.

«Надо было на Басурмане скакать за ним!» — мелькнула у Ивана запоздалая мысль.

Впрочем, помещик-волкулак бежал всё медленнее, а порой и вовсе приостанавливался на мгновение, чтобы ещё разок встряхнуть мордой. Но не похоже было, что ему это помогает. Нитрат серебра, надо полагать, не только разъедал ему шкуру, но и проникал в его кровь, пораженную заразой ликантропии.

— Да стойте же вы, наконец! — прокричал Иван, когда от удиравшего оборотня его отделяли не больше десятка саженей. — Мы же помочь вам хотим!

Однако помещик-волкулак с ужасов оглянулся на Иванушку через плечо, а потом — откуда только силы взялись! — понесся вперёд вдвое быстрее, чем раньше. Ясно было: если он выскочит за ворота, его будет уже не догнать.

И купеческий сын решился.

Чугунную пику он так и не бросил, и теперь метнул её вперёд наподобие копья: целя в створ кладбищенских ворот, которые чёрный волк вот-вот должен был проскочить. Иванушка не решился бы на такое ни за что, если бы не его новообретенный дар: пика могла убить злосчастного оборотня вернее, чем нитрат серебра. Но теперь, более или менее представляя, что нужно делать, Иван Алтынов сопроводил свой бросок резким взмахом левой руки. И чугунный прут вонзился в песчаную почву точнехонько перед мордой звере-человека — но даже мимолетно его не задел.

Волкулак едва успел затормозить, чтобы не врезаться башкой в чугунную преграду. И прежде, чем он снова сорвался бы с места, Иван подскочил к злосчастному чёрному волку, мгновенно прижал его левой рукой к земле, а потом правой рукой ухватил его за шкирку — крепко, изо всех сил, — и приподнял над землёй. Зверь извернулся, попытался цапнуть Ивана, но тот держал руку на отлёт, подальше от себя. Так что помещик-волкулак только лишь клацал зубами, когда к воротам подбежала запыхавшаяся Зина, тащившая почти опустевшее ведро. Как видно, почти всю освящённую воду вылакал давеча её папенька.

— Николай Павлович, голубчик, — закричала девушка ещё на бегу, — вам нужно не медля этой воды попить!

Понял её слова обратившийся в волка господин Полугарский или нет — это Иван выяснять не стал. Зина, выскочив за ворота, поставила ведро на заросшую дорогу, что вела к Казанской церкви. И купеческий сын сунул голову волкулака в деревянную ёмкость — с таким расчётом, чтобы морда звере-человека, обожжённая нитратом серебра, обмакнулась в воду.

Пять минут спустя господин Полугарский — уже не волкулак, а пожилой мужчина, владелец усадьбы «Медвежий Ручей» — сидел на земле, и его била крупная дрожь. Иван снял с себя сюртук и отдал его злосчастному помещику, а себе забрал перстень, что свалился с его руки в момент, когда завершилось обратное преображение. И бедный Николай Павлович, оказавшийся совершенно голым, кое-как Иванушкин сюртук на себя натянул — то и дело бросая смущенные взгляды на Зину. Хоть она и повернулась к нему спиной, едва он принял человеческий облик. Однако дрожал господин Полугарский явно не от холода: погода стоял весьма тёплая. Так что одежда с чужого плеча согреться ему не помогла.