Он выпил всё, до капли. И поставил графин прямо на ковер, рядом с креслом. А потом, без всяких вопросов со стороны Зины, принялся рассказывать:

— Мне в ночь с субботы на воскресенье не спалось. Как, впрочем, и всё время — с того момента, как меня определили в желтый дом. Доктор прописал мне какое-то снотворное, но оно на меня почти не действовало. Только мышцы от него слабели. Так что я просто лежал на кровати — поверх одеяла, не раздеваясь. И сон ко мне не шёл. Никто этого не видел: госпожа Эзопова расстаралась — меня поместили в отдельную палату. А в ту ночь духота стояла, и санитар оставил окошко открытым. Сбежать я не мог: там на всех окнах — решётки. Зато слышал весь до последнего слова разговор, который вели в больничном парке те четверо. А первым заговорил тот самый санитар, который заходил ко мне вечером — я узнал его голос…

— Приступать нужно сейчас, — услышал Валерьян знакомый ему голос. — Пока Иван Алтынов не вернулся. Потом он может стать нам помехой. У него ведь тоже — та кровь. Не забывайте, чей он внук! Его дед…

Однако санитар не договорил: его оборвал другой мужчина, голос которого был незнаком пациенту дома скорби:

— Ивана Алтынова вместе с его невестой мы сумеем устранить раньше, чем они доберутся до Живогорска. А заодно и от ведьмы Федотовой избавимся! Она точно нам здесь ни к чему.

Но и этого говорившего прервали: вклинился третий из собеседников. И Валерьяну показалось: он уже слышал прежде его насмешливый бархатистый баритон.

— Ничего нелепее я, сударь мой, в жизни своей не слышал! Иван Алтынов — наследник миллионного состояния! Нужно, чтобы он играл на нашей стороне. Когда всё завертится, алтыновские миллионы нам чрезвычайно пригодятся!

— И каким же образом вы хотите привлечь его на нашу сторону? — вступил в разговор четвёртый. — То, что мы затеваем, делу Алтыновых, как пить дать, не пойдёт во благо.

— Да очень простым образом! — Бархатистый баритон издал короткий смешок. — Я берусь устроить всё так, что он станет одним из нас. Он и сам не поймёт, как это произошло! Только помните…

Он понизил голос и заговорил гораздо тише, так что Валерьяна перестал разбирать его слова. Главное же: страдавший бессонницей пациент никак не мог припомнить, кому этот мягкий, вкрадчивый голос принадлежит. Должно быть, снотворное которое ему дали, туманило ему рассудок. И, кое-как поднявшись с кровати, Валерьян побрел к распахнутому окну. Подошёл к нему вплотную и уткнулся в железную решетку лбом.

В парке царил сумрак; только из немногих освещенных окошек жёлтого дома падал на аллеи слабенький свет. Так что четверо говоривших предстали взору Валерьяна лишь в виде смутных силуэтов. Он попробовал повернуться боком — надеясь, что ему станет лучше видно. Только вот — координация его подвела. И он со всего размаху врезался в железные прутья плечом.

Грохот, раздавшийся при этом, был такой, словно кто-то ударил в надтреснутый колокол. Валерьян отшатнулся от окна, но поздно: те четверо, что разговаривали в парке, разом, как по команде, повернули головы в его сторону. И ему показалось: глаза их засветились зеленоватым огнём. Впрочем, эти инфернальные искры если и были, то сразу же и погасли. А вся четверка разом распалась. Трое незнакомых Валерьяну господ (включая того, с бархатистым баритоном, которого он так и не опознал) по разным аллеям поспешили из парка прочь. Ну, а санитар — дюжий детина — бодро пошагал ко входу в «жёлтый дом». И не возникало сомнений, куда именно он направится, едва только попадёт внутрь.

Валерьян заметался, не зная, что ему предпринять. Соображал он плоховато, но всё же одна мысль его посетила: решетка загромыхала как-то очень уж сильно, когда он ударился об неё плечом. Пациент устремился к окну, и — удача: одна из двух решетчатых створок держалась, что называется, на соплях. Петли её расшатались так, что замок, на который решетка запиралась, превратился просто в фикцию. Валерьян подналег на эту створку всем своим весом, и она вывалилась наружу, повиснув на одном только замке.

А следом выкатился из окна и сам пациент: потеряв по дороге больничные шлепанцы, почти не видя ничего вокруг себя от ужаса. Он лишь чудом не налетел с разбегу на старый корявый дуб, росший неподалёку. Проломился сквозь кусты акации. И, как был — босой, припустил к выходу из парка.

В то самое время, когда Валерьян Эзопов рассказывал о своих злоключениях дочке протоиерея Тихомирова, Алексей и Никита закончили разбирать завал из перламутровых ракушек, сооружённый возле ограды погоста. Парамошу к этой работе Иван не допустил. Догадывался, что обнаружится под нагромождением панцирей унионид! И не ошибся.

— Матерь Божья! — Алексей осенил себя крестным знамением, и его примеру последовал Никита; оба при этом даже не сняли рабочих рукавиц, которые, по счастью, у них с собой оказались. — Да ведь это же скелет человеческий!..

Басурман встревожено заржал, и две другие лошади к нему присоединились. Их всех привязали к покосившейся ограде, но они принялись мотать головами, пытались взбрыкивать и явно давали понять: оставаться здесь они не имеют ни малейшего желания. Ладно еще, что тело дворецкого-волкулака успели снять со спины мерина! А то, чего доброго, напуганное животное сбросило бы его и вдобавок принялось топтать. И не хватало только, чтобы конские копыта оказались в крови этого существа!

Иван, стараясь не морщиться от боли, тоже подошёл к ограде. А Парамоше сделал знак: оставайся на месте!

На земле, среди раскиданных ракушек, и вправду лежал пожелтевший, распадающийся скелет. Женский — судя по размеру и форме костей. При этом кости рук были вывернуты за спину этой заложной покойницы. А между её верхней и нижней челюстью что-то поблескивало — лента? пояс? Никакой одежды на скелете не осталось, и оставалось только изумляться: как не истлело и это нечто, которым умершей завязали рот?

— Дай-ка мне свои рукавицы! — повернулся Иванушка к Алексею — и вновь пожалел, что не надел перчаток в эту поездку.

Рабочие рукавицы садовника оказались ему чуть великоваты, но не исколотыми же в кровь руками было прикасаться к старому черепу? Да и то пятно, что никак не желало сходить с Иванушкиной правой руки — лучше было, чтобы оно с заложной покойницей не соприкасалось. Откуда такая мысль к нему пришла — купеческий сын и сам не знал. Однако в её истинности не усомнился.

Череп он легко поднял с земли — тот уже ничто не держало на позвоночнике (Бедный Йорик!). Но развязать полосу ткани, в которую умершая явно впивалась когда-то зубами, Ивану минут пять не удавалось. Но, наконец, этот странный кляп оказался у него в руках. И, вернув череп к другим останкам, он смог разглядеть, чем именно завязали когда-то рот злосчастной женщине.

Это был шелковый кушак, когда-то весь расшитый золотом. Ткань его потемнела, стала заскорузлой и липкой, однако часть узоров, вышитых на нём, всё ещё можно было рассмотреть. И среди диковинных птиц, зверей и цветов Иван Алтынов углядел и кое-что другое.

Золотые нити на многочисленных вышивках потускнели и разлезлись. Но один рисунок Иванушка опознал: дуб, а под ним — идущий на четырех лапах медведь. То был уцелевший фрагмент герба князей Гагариных; его полное изображение купеческий сын видел недавно в многотомном гербовнике господина Полугарского.

Пару мгновений Иван колебался: не вернуть ли княжеский пояс на пожелтевший череп заложной покойницы? Но потом передумал: поковылял к Басурману — спрятал вышитую тряпицу в седельную сумку: во вторую, не рядом с пистолетом. А потом стянул рабочие рукавицы и вернул их Алексею.

— Положите нашего волкулака вместе с этими костями! — сказал он садовнику и его сыну. — Только голыми руками его не трогайте! И ракушками обоих забросайте — чтобы всё выглядело, как раньше. Да, и поторопитесь: до захода солнца около часа осталось, а нам нужно успеть вернуться в Живогорск. Ну, а я пока наведаюсь на погост. Ждите меня минут через пятнадцать.