В Княжье урочище они попали — кто конным, кто пешим. Сам Иван ехал на Басурмане. Позади, на крупе гнедого жеребца, умостился Парамоша — державшийся за луку седла. Никита ехал на отцовской чалой кобыле. А поперёк седла Никиткиного мерина было переброшено нагое тело дворецкого-волкулака. Даже спокойный всегда меринок поминутно фыркал, прядал и ушами и всячески давал понять: он только и думает, как бы сбросить с себя такую ношу. Так что в поводу его пришлось вести Алексею. Никита просто не удержал бы взвинченное и напуганное животное.

Хорошо, что хотя бы путь им предстоял недолгий. Оставив по левую руку Колодец Ангела, они выбрались из елово-берёзового леса на обширную поляну. Туда, где находились развалившиеся дома Старого села, рухнувший частокол и чуть в отдалении — маленькая, одноглавая сельская церковка, по сторонам от которой выступали из-за деревьев и кустов покосившиеся кресты.

Ограда погоста была не чугунной, как в Живогорске: являла собой невысокий, по пояс человеку, дощатый заборчик. На него-то и устремил свой взор Иван Алтынов. Если он не ошибся и другие оборотни не устроили себе логово в Княжьем урочище, то он сам и его спутники должны были беспрепятственно добраться до этой оградки. А уж подле неё наверняка отыскалось бы местечко, где они могли бы спрятать тело дворецкого-волкулака. И потом, если останется время, им следовало наведаться ещё и на погост — к церкви, где сидел запертым Парамоша. И к загадочному ведру с водой, которое младший сынок Алексея так и не успел рассмотреть.

Белый турман Горыныч так громко захлопал крыльями в своей клетке, что Зина едва расслышала, когда заоконный визитер обратился к ней:

— Зинаида Александровна, пожалуйста, впустите меня! Я должен сказать вам нечто важное!

«Не отпирайте!..» — тут же вспомнились девушке слова Луши-просвирни из её сна.

Но она всё-таки подошла к окну: медленно, приостанавливаясь чуть ли не после каждого шага. И встала у подоконника, глядя на визитера через стекло — отпирать не поспешила.

— Что вам угодно, Валерьян Петрович? — выговорила она. — И как вы попали сюда?

Она хотела прибавить: «Разве вам не следует находиться сейчас в сумасшедших палатах?» Однако Валерьян Эзопов упредил её вопрос.

— Я, сударыня, в бега пустился! — На губах его возникла радостная и совершенно безумная улыбочка. — Разве жених ваш не сообщил вам? Я вчера дом скорби покинул!..

Зина отступила на шаг и, нахмурившись, опустила взгляд. Несколько мыслей разом промелькнуло у неё в голове: «Почему Ванечка не сказал?..», «А когда он сам об этом узнал?», «Не потому ли он попросил тот пистолет?» Но главной — и самой неприятной — была мысль: «Чего ещё он мне не сообщил?» Она вздрогнула, скрестила на груди руки и вновь посмотрела на Валерьяна — пытаясь понять: действительно ли он не в себе? Или только симулирует сумасшествие?

А между тем опять постучал в окно:

— Зинаида Александровна! Прошу, впустите меня! Клянусь: я вам ничем не наврежу. Но мне есть, что вам сказать. А отсюда я говорить не могу. Неровен час, меня услышат они…

Он поглядел себе через плечо с таким видом, будто я вправду считал: позади него висит в воздухе некто, способный подслушать его слова.

Зина не знала, что ей делать. Турман продолжал хлопать крыльями в своей клетке. Сердце её трепыхалось почище любой птицы. И никакого оружия у неё, как на грех, при себе не осталось.

Но тут Валерьян Эзопов сказал:

— Иван сейчас в страшной опасности! Да и весь город — тоже. Я понимаю: у вас нет оснований мне доверять. Но, умоляю, выслушайте!

Девушка снова шагнула к окну, приблизила к стеклу губы.

— А вам-то, Валерьян Петрович, что за дело до судьбы Ивана? И до судьбы всего Живогорска? Чего ради вы-то на стенку полезли?

Она ожидала: визитер смешается, начнёт мяться и врать. Однако Валерьян тут же ответил без тени смущения:

— Они знают, что мне известно об их замыслах. Я случайно их разговор подслушал — когда сидел в сумасшедших палатах. Потому я и сбежал оттуда. Чудом спасся — думал: они решат меня убить. А они-то решили кое-что похуже со мной сделать!.. — И он снова бросил короткий безумный взгляд через плечо.

И дочка протоиерея Тихомирова сдалась: протянула руку, отодвинула и верхний, и нижний шпингалеты на оконной раме. А незадачливый визитер — девушка только теперь заметила, что он так и оставался в больничной одежде: пижаме и халате! — моментально распахнул окно, перевалился через подоконник и упал к Зининым ногам. В буквальном смысле.

Нагромождение речных ракушек возле кладбищенской ограды первым заметил даже не сам Иван: его углядел Никита, ехавший впереди всех на отцовской кобыле. Мальчик издал удивленный возглас и указал рукой вперёд — на какую-то зеленовато-бурую кочку, как сперва показалось Иванушке. И только полминуты спустя до купеческого сына дошло, что именно они все видят.

Никита удивлялся неспроста. Ни одна мало-мальски значимая река близ Живогорска не протекала. Хотя ручьев и родников было — сколько душе угодно. Некоторые из них славились даже своей целебной водой, за которой люди приезжали со всей губернии. Но, конечно же, возле этих источников не водились крупные моллюски с двустворчатыми панцирями, перламутровыми изнутри. Иван Алтынов вспомнил даже их латинское название: Unionidae. Чтобы набрать столько раковин от унионид, требовалось специально посылать кого-нибудь, скажем, на Оку. А ещё — удивительно было, что сельские жители, когда-то здесь обитавшие, не растащили все эти ракушки, перламутр внутри которых и сейчас ещё переливался в лучах предзакатного солнца.

И, только подумав обо всем этом, Иван вдруг осознал, для какой цели раковины свезли сюда в таком количестве. Что ими заложили. И почему никто не посмел их разворовать. Воистину, здешний князь был тот ещё причудник, если не пожалел сил и средств, чтобы так обустроить последнее пристанище кого-то из заложных покойников!

— Здесь остановимся! — скомандовал Иван, натягивая поводья Басурмана.

И, едва он это произнес, как ему показалось: со стороны небольшого кургана из речных ракушек донесся сухой, старческий и словно бы довольный смешок. Однако никто из спутников Иванушки явно ничего не услышал. Так что он решил: это шумит у него в голове — вследствие падения с ели.

Алексей — спасибо ему! — догадался его поддержать, когда он слезал с лошади. И купеческий сын, стараясь ступать твёрдо, подошёл к нагромождению унионид.

Зине, хочешь — не хочешь, а пришлось помогать Валерьяну подняться. Тот оказался ещё и босым, и ноги его были сбиты в кровь. Оставалось только гадать, как он не сверзился на землю, пока пробирался по карнизу к Зининому окну. «А по городу-то как он шёл?» — изумилась мысленно девушка. Впрочем, сегодня даже Миллионная улица выглядела пустынной. Так что никто мог и не заметить, в каком неавантажном виде бывший чернокнижник разгуливает по Живогорску.

Но теперь, попав в помещение, визитер никак не мог отдышаться. И Зина, крепко ухватив его за локоть, потянула вверх — заставила встать на ноги. А потом подвела к одному из кресел и усадила в него. Попутно девушка не без удивления отметила: белый турман прекратил гоношиться в своей клетке — притих. И, посмотрев на Горыныча, Зина обнаружила: тот взирает на незваного гостя с явственным интересом: чуть склонив голову на бок. И во взгляде птицы читается нечто, смахивающее на сочувствие.

— Ради Бога, дайте воды! — взмолился Валерьян.

Хорошо, хоть хрустальный графин с водой стоял здесь же, на столе — на маленьком серебряном подносе, вместе со стаканами. Уж чего не хотелось Зине, так это оставлять визитера без присмотра. Она принесла поднос с графином и одним стаканом незадачливому беглецу. Однако тот не потрудился никуда воду переливать: схватил графин и стал пить прямо из горла. Как будто желал окончательно фраппировать барышню Тихомирову!