И в тот же миг Зинин папенька схватил котофея свободной левой рукой — не чинясь: за шкирку. Кот извернулся в воздухе, попытавшись высвободиться, но чернобородый священник держал его крепко. И одним движением протолкнул зверя в просвет, что имелся поверх перекрещенных досок, которыми был заколочен пролом в двери. Выпихнул Рыжего прочь — на покосившуюся паперть.

Купеческий кот мягко плюхнулся на церковное крылечко и тут же сделал разворот — обратил морду к двери. Однако никого в проломе не увидел: отец Александр уже шагнул обратно, в сумрак запустелого притвора. И Рыжий услышал только, как священник чётко и громко, недрожащим голосом, произносит:

— Иже Крестом ограждаеми, врагу противляемся, не боящеся того коварства, ни ловительства: яко бо гордый упразднися, и попран бысть на Древе силою распятого Христа![20]

Когда Иван Алтынов вошёл следом за Агриппиной в апартаменты, которые он снял для своей невесты, Зина тут же вскочила с диванчика, на котором сидела — бросилась ему навстречу. Сквозь неплотно сдвинутые шторы на окнах, выходивших в сад, пробивалось утреннее солнце. И в его лучах девушка в своём лёгком белом платье походила на вспорхнувшую с земли, растревоженную птицу.

— Ванечка, ну, наконец-то! Я вся извелась, пока мы тебя дожидались! Нет ли новостей о папеньке?

На руках у Ивана по-прежнему были перчатки, и Зина вместо приветствия легонько коснулась волос у него на затылке, для чего ей пришлось приподняться на цыпочки. И тут же заслужила неодобрительный взгляд своей маменьки. Аглая Сергеевна расположилась в том самом кресле, которое в понедельник занимал Валерьян, и произнесла, не вставая:

— Не забывай, Зинаида: Иван Алтынов пока только жених тебе — не муж!

И тут же забила крыльями уже обычная белая птица: турман Горыныч начал гоношиться в своей клетке. Будто почувствовал, что Иван принёс его любимого зерна, и хотел поскорее его заполучить.

— Я, увы, так и не сумел пока отыскать отца Александра, — сказал Иванушка; и это было правдой.

Аглая же Тихомирова явно собиралась ещё что-то спросить. Однако купеческий сын так посмотрел на будущую тещу, что у той, похоже, прежние слова застряли в горле.

— Что? — быстро спросила она — уже совсем другим тоном: лишенным и намека на высокомерие. — Ещё на кого-то волки напали?..

— Напали. — Вместо Ивана дочери ответила Агриппина Федотова. — И сейчас по Миллионной не меньше десятка волков дефилирует. Идём! Иван Митрофанович снял для тебе номер через коридор от нашего. Тебе, я думаю, придётся здесь подзадержаться. А оттуда ты и на улицу сможешь выглянуть: посмотреть, какое зверье там бегает.

С этими словами Агриппина Ивановна крепко взяла дочь за руку. Та попыталась было что-то ещё сказать Зине, но мать потянула её за собой — вывела из апартаментов. И сама же закрыла за ними дверь.

— Задвиньте щеколду! — крикнула она. — Неровен час…

Агриппина не стала уточнять, что может приключиться — и так всё было понятно. Иванушка тотчас запер дверь и повернулся к своей невесте, которая с заметным облегчением перевела дух.

— Мы с бабушкой условились потихоньку, — сказала она, — что, как только ты придешь, то сразу отселишь маменьку в другое помещение. Мне столько тебе нужно рассказать! Но при ней я говорить не смогла бы. Да, и как там Рыжий? Вернулся домой?

У Ивана при этом её вопросе снова заныла ушибленная спина, про которую он почти забыл, уходя от недавней погони.

— Не вернулся ещё. — Купеческий сын вздохнул и шагнул к клетке: покормить Горыныча — хоть на минуту отвлечься от мрачных мыслей. — И я понятия не имею, где он сейчас. — Иванушка не удержал нового вздоха, но потом продолжил нарочито легким тоном: — Но, я надеюсь, Рыжий не пропадет. И ты ведь хотела мне о чём-то рассказать, Зинуша. Да и мне нужно многое тебе сообщить.

Кот слышал, как отец Александр произносит за дверью какие-то ещё молитвы — слова которых Рыжему и наполовину понятны не были. Однако то, что Зинин папенька не замолчал, Эрика чудесным образом успокоило. Раз чернобородый священник продолжал говорить и, паче того, молиться, то, стало быть, он не обратился в наводящего ужас полузверя-получеловека. Совладал-таки с той силой, что пыталась на него воздействовать. Хоть и обошлось ему это дорого: даже здесь, снаружи, Рыжий ощущал запах горелой плоти.

Из-за этого-то запаха возвращаться в храмовый притвор Эрик и не решился. Страшно было: а ну, как Зинин папенька не вытерпит боли и выпустит серебряный крест? Что случится тогда? А ещё — кот ощущал, как от его собственной шерсти исходит впитавшийся в неё душок волчьей воды: вязкий, омерзительный. Рыжий опасался, как бы его не стошнило ватрушкой и лягухами, если он снова окажется подле его источника.

Возможно, следовало опрокинуть чёртово ведро — выплеснуть из него на пол всю воду со звериным запахом. Однако Эрик сразу понял: отец Александр уже пил её многократно. И, к тому же, коту страшно не хотелось мочить лапы в этой воде. В ней таилось нечто настолько недоброе, что в мысленном лексиконе кота не находилось подходящего слова, способного дать этому определение.

Кот пару раз протяжно мяукнул, рассчитывая, что Зинин папенька хоть ненадолго выглянет наружу — покажет, что с ним всё порядке. В смысле: что он остался человеком. Однако отец Александр к пролому в двери не подходил. И Эрик, покрутившись ещё недолгое времени возле просевшей паперти, развернулся и уныло потрусил к воротам погоста. Просто не знал, куда ещё ему направиться.

Он был готов к тому, что снаружи, за аркой ворот, его караулит ведьма в зеркальном панцире. И приготовился уже искать в ограде лазейки, которые позволят выбраться с погоста иным путём. Но — Рыжий ошибся: та дьяволица его не поджидала. Проход под аркой выглядел свободным.

Впрочем, Эрик не поспешил сразу же из ворот выскакивать. Приостановившись у правого столба арки, кот выглянул из-за него, как обычно выглядывал из-за угла дома, прежде чем выбежать на улицу. Но в заброшенном селе царила тишь. Не было слышно ни птичьего щебета, ни шелеста листвы под ветром, ни, тем паче, звука чьих-либо шагов. У кота даже уши слегка заложило, так напряженно он вслушивался в это неестественное безмолвие. Однако не уловил ничего.

И Эрик Рыжий решился. Он не был дома с позавчерашнего дня и больше всего на свете жаждал вернуться к себе, на Губернскую улицу. Точной дороги он не знал, однако полагал: по пути он ощутит, куда нужно бежать. Ну, а в крайнем случае — он просто вернется сюда же по своим собственным следам.

Правда, имелось ещё одно обстоятельство: Рыжий понятия не имел, где сейчас находятся полулюди-полузвери. Отчего-то он был уверен: кто-нибудь из них непременно вернется за Зининым папенькой. Но когда это ещё случится!

И кот отогнал от себя мысли о страшных волкулаках. Медленно, будто пробуя лапами тонкий лёд на пруду, он стал выходить из-под полукруглой арки, ворот в которой явно не было давным-давно. А едва только очутился на дороге, что вела к погосту, как тут же перебежал к передней полуобвалившейся стене ближайшего домика. И, только убедившись, что вокруг безопасно, совершил ещё одну перебежку, перемещаясь в сторону рухнувшего частокола: к опушке елового леса. А затем таким же манером перебрался к развалинам ещё одной избушки.

Вот тут-то всё и случилось.

То ли пятёрка, которую Рыжий видел на рассвете, оставила в селе своего дозорного. То ли кто-то из пятерых вернулся. То ли это вообще был какой-то пришлый волкулак, невесть откуда взявшийся. А он, купеческий кот Эрик, не уловил его запаха, поскольку сам пропитался таким же полузвериным духом, пока сидел рядом с чёртовым ведром.

Чудовище выскочило откуда-то со стороны маленького прудика, возле которого котофей совсем недавно поймал двух лягушек. И, если Рыжий не был в один миг разорван на части, то лишь потому, что между ним и волкулаком находилась наполовину разрушенная бревенчатая стена сельского дома. Кот сумел увидеть жуткую тварь в просвете между двумя рухнувшими бревнами. Но этот просвет оказался слишком узким для кудлатого чудовища, которое неслось к Эрику: раззявив пасть с жёлтыми зубищами, роняя на траву капли слюны. Чтобы подобраться к коту, твари пришлось сделать крюк: обежать стену с наружной стороны. А Рыжий, ясное дело, не стал дожидаться, пока его сожрут: сорвался с места и полетел, куда глаза глядят.