Похоже, и до Золотарёва дошло, что значит – «место занято». Но сдаваться он явно не спешил.

– Газеты – они сразу же ничего публиковать не станут, – выговорил он; однако тон его переменился: в нём обнаружилась лёгкая, но чрезвычайно важная для Николая неуверенность. – Нужно ещё выждать...

Даже неясно было, к кому Золотарёв обращается: к своему подельнику или к Николаю Скрябину? Но для того это сейчас значения не имело. Ему требовалось получить хотя бы минуту на размышление. Он не знал, что ему делать дальше.

Снова попытаться выстрелить – в них обоих? Явно – бесполезно. Спасибо Никите Озерову, который позволил дважды пальнуть себе в спину возле Комаровского оврага!

Попробовать выскочить из бани, пока она окончательно не стала для него западней? Добежать до дома и укрыться там? Однако не было гарантии, что у Веревкина не лежит в кармане тот самый пистолет, из которого он стрелял в Озерова. И тогда Скрябин сам подставит себя под пулю, покинув свое укрытие.

А ещё – оставался вопрос, как быть с уликами, которые он обнаружил? Как следователь «Ярополка», он должен был бы забрать их и передать экспертам. Он и так уже потерял велосипедный звонок, фактически – просто выбросил его. Впрочем, оставался ли ещё он, Николай Скрябин, следователем проекта? Не сделался ли сам теперь – подследственным? И, если так – за сохранность улик он отвечать не должен был. Да и соблюдать социалистическую законность – тоже.

И эта последняя мысль принесла ему странное облегчение. С него будто оковы сняли.

Тут Верёвкин повернул голову к Золотарёву:

– А почему пуля тебя не берёт? – Голос его звучал как-то смазанно, словно кто-то другой шевелил его языком. – В тебя попали, а тебе ни хрена не сделалось! Может, Скрябин правду сказал: ты тоже их отзеркалил – уже после меня? На всё готовенькое пришёл?

Василий Золотарёв воздел над головой руки – прямо Брут в «Юлии Цезаре»! И стало видно, что никаких пятен крови, которая должна была бы хлестать из пробитой печени, на его тулупе не появилось. Лишь два окаймлённых кровавыми кружками отверстия виднелись на нём.

– Это ложь! – Голос Василия Петровича звенел патетическим гневом. – Только у тебя есть особый дар: воспринимать способности при жертвоприношениях.

Но Николай с тёмной радостью отметил: Фёдор Верёвкин при этой тираде смотрел, не отрываясь, на тулуп Золотарёва, оставшийся сверхъестественно чистым.

– Опять врёте, Василий Петрович! У вас на фамильном гербе тоже – символы креста и ключа. И куда более очевидные, чем у Фёдора Степановича: сверху – крест, внизу – ключ и меч. А у Верёвкиных всего лишь – скрещенные ключ и стрела!

Выкрикивая всё это, Николай озирался по сторонам – искал то, что ему было необходимо. Ну, ведь не могли же обходиться без такой вещи, когда топили баню? И – на дальнем от себя конце полки, за полметра от обнаруженных им улик, он его увидел: большой коробок хозяйственных спичек. А ещё дальше, прислоненный к стене, чуть поблескивал восковым боком чёрный свечной огарок.

В один миг Скрябин подтянул спички и свечу к себе – не рукой. А потом, сунув бесполезный пистолет обратно в кобуру, быстро одну спичку извлёк. Молясь, чтобы она не оказалась отсыревшей, он быстро ею чиркнул о коробок. Но пламя не загорелось.

А Золотарёв тем временем возопил:

– Даже если мы оба теперь одинаково сильны – разве ж это плохо! Мы будем стоять друг за друга. Но Скрябина ты должен устранить.

– А сами-то вы, Василий Петрович, отчего меня не устраните? – снова крикнул Николай в разбитое окно и, вытащив из коробка другую спичку, попытался её зажечь; опять – без результата.

Что-то такое промелькнуло в лице Золотарёва. И Скрябин понял: он думает о том же, о чем он сам.

– А, может, вы к нам просто выйдете? – Золотарёв в очередной раз решил сменить тактику. – Можно ведь и по-хорошему договориться. Я сглупил: не понял сразу, насколько мы трое можем быть полезны друг другу. Выходите – и мы всё обсудим.

Пока он говорил эту нелепицу, Николай чиркнул третьей спичкой о край коробка. И – о, чудо! – серная головка с лёгким шипением вспыхнула. Так что Скрябин отступил от окна – поспешно поднес спичку к фитилю чёрной свечи. А когда она загорелась, распахнул дверь в моечную часть бани и, подняв свечу одной рукой, быстро оглядел всё внутри.

4

Лариса Рязанцева не вполне поверила своему знакомцу Степану Талызину, когда тот описал ей транспортное средство, на котором уехали Николай, Петр Талызин и Михаил Афанасьевич Булгаков. Со слов Степана Александровича выходило, что это было нечто похожее на знаменитый бронеавтомобиль «Остин», с которого Ленин произносил речь на Финляндском вокзале. А откуда, спрашивается, подобный раритет мог здесь взяться?

И вот теперь выяснилось, что скепсис её был совершенно необоснованным. Стоя вместе с Мишей и Самсоном возле талызинского дома на Воздвиженке, Лара увидела, как со стороны Ленинской библиотеки, которая и в другой Москве имелась, катит именно такая машина, какую описал им только что Степан Талызин. А тот, видя, как они трое разинули рты, проговорил, довольный:

– Ну, вот, сударыня и судари, а вы мне не верили! Сами убедитесь: это он – тот безлошадный экипаж!

Впрочем, довольство его моментально улетучилось, как только из броневика выбрался его брат. При взгляде на Петра Талызина девушка ощутила, что дома на Воздвиженке будто надвигаются на неё, как если бы она очутилась внутри гидравлического пресса. И перед глазами у неё замелькали темные пятна. Часть из них, впрочем, оказалась вполне реальной: то была едва засохшая кровь на бежевом свитере Талызина, следом за которым из броневика вылез Михаил Афанасьевич Булгаков. Тоже – весь перепачканный в крови, но зато без ужасных тёмных очков на лице. Лара задержала дыхание, и в ушах у неё застучал собственный пульс: она ждала, в каком виде появится Николай Скрябин.

Только он не появился вовсе.

5

Николай увидел в сумрачной внутренности бани ровно то, что и рассчитывал: сваленные в углу сухие веники, разбросанные там и сям растрепанные мочалки, разбитые деревянные шайки. Он собрал это всё вместе, создав справа за дверью, открывавшейся здесь наружу, подобие небольшого кургана. На это у Скрябина ушло несколько секунд: руками он по-прежнему ни к чему не прикасался. А потом он поставил на пол, рядом с грудой хлама, горящий свечной огарок. И поспешно закрыл дверь.

Но – всё-таки он проделал свои манипуляции недостаточно быстро. Когда он метнулся к своему наблюдательному пункту возле разбитого окошка, Золотарёва нигде не было видно. Зато Фёдор Верёвкин шагал прямиком к бане – подельник явно сумел его убедить взяться за грязное дело. И ждать ответа Скрябина на предложение выйти никто не собирался.

Шёл человек в чёрном пальто вразвалку, широко расставляя ноги. То был отнюдь не чёткий шаг подкованный сотрудника НКВД, пусть и бывшего. Так пристало бы, пожалуй, ходить бывалому матросу или – извозчику.

Николай отвернулся от окна, приготовился. На двери бани имелся изнутри деревянный засов на железных скобах. И его следовало задвинуть, как только визитер окажется внутри. Однако тот заходить почему-то не торопился. Скрип снега под его ногами прекратился, когда до порога ему оставалось не больше пары шагов. И бесполезно было выглядывать в боковое окошко: Фёдор Верёвкин попал сейчас в слепую зону.

(Что-то почувствовал? Раздумал заходить?)

Скрябин подавил желание распахнуть дверь перед визитером – который вполне мог сейчас стоять с пистолетом наизготовку.

– Вы сдрейфили, что ли? – крикнул Николай, отступая в тень сбоку от двери – откуда ему был прекрасно виден засов, но где его самого невозможно было достать выстрелом. – Так Золотарёв был прав: ничем вам навредить я не смогу. А вот вам наверняка хочется пополнить свою коллекцию.

(«Попа бы убить или цыганку» – так он говорил?)

Человек за дверью ничего не отвечал. Но Скрябин, и не видя его, понял: он в его слова напряженно вслушивается.