Но, пожалуй, засмейся он – и Михаил Афанасьевич решил бы: ему самому срочно требуется медицинская помощь. И Скрябин просто сказал:

– Выходит, и от гипноза бывает прок.

А затем, как мог – осторожно, опустил Талызина на пол: уложил на правый бок. И он уже сам прижал к ране, что находилась у него в левом подреберье, набрякшую кровью подушку-думку. А Михаил Афанасьевич, отчаявшись прижимать к выходному отверстию платок, вернул его Скрябину. И быстро пересел на железное сиденье водителя.

– Если вы всё решили, тогда поспешите, Николай! – сказал он. – И вот что помните: Комаров всегда верил в свою счастливую звезду. И потому был бесстрашен. Даже удаль у него какая-то была... И я, по-моему, говорил уже: ему нравились недостроенные дома, сараи, брошенные бани. Он часто в них оставлял тела своих жертв. А порой и сам оставался там ночевать, как потом выяснилось. И он был в каком-то смысле коллекционер. Говорил на процессе, что хотел бы убить попа или цыганку – просто так, лишь для того, чтобы они были в его послужном списке. Ах, да! Он, к тому же, присловья всякие идиотские любил: «Раз и квас», «Хрен его знает...»

– А ещё, – подхватил Николай, – частенько говаривал: «Кому повезёт, у того и петух снесёт!» Спасибо вам! И я в самом деле должен поспешить.

3

Хотя бы в одном Скрябину повезло: их бронемашина стояла так, что, выскочив из неё, он сразу же смог укрыться за глухой стеной бани. И видел, как воздушная полынья затянулась, едва только бронеавтомобиль задним ходом выехал из неё.

«Господи, хоть бы это подействовало!» – мысленно взмолился Скрябин. Он просил за них обоих: и за Михаила Булгакова, и за Петра Талызина, которого он всего несколько дней назад считал капитаном госбезопасности Родионовым.

Николай не знал, имелось ли у Василия Золотарёва другое оружие. И не был уверен, что ощущения не обманули Петра Талызина. Что Федора Верёвкина действительно нет сейчас на бокиевской даче. Но – путей отступления у старшего лейтенанта госбезопасности всё равно не осталось. А если бы они и оставались, не стал бы он ими пользоваться. Слишком далеко всё зашло.

Он ясно понимал: как бы ни повернулись события дальше, дело креста и ключа поставило крест на его карьере в проекте «Ярополк». Да, он рассчитывал, что Валентину Сергеевичу удастся очиститься от возведенной на него напраслины. Но вот насчёт самого себя он отнюдь не был уверен. И уповал только, что его неизбежная опала не скажется на его отце.

Впрочем, кого он пытался обмануть? Не возникало сомнений: только лишь опалой и крахом карьеры для него эта история не закончится. А хуже всего было то, что, попав под удар, он потянет за собой всех, кто оказался с ним рядом: Лару, Мишку, Самсона... И вот этого он никак не мог допустить.

Проваливаясь в глубокий снег, который тут же набился ему в ботинки, Николай подобрался к сугробу, в который провалился обрез Василия Золотарёва. И выудил из рыхлого снега кулацкое ружьё. Для чего оно – разряженное – могло ему понадобиться, он и сам не знал. Но прятать его было удобно, и он сунул его под пиджак, за брючный ремень. И только после этого подобрался к углу бани и выглянул из-за него.

4

Берия уже понимал: операция, в ходе которой он должен был триумфально захватить и Николая Скрябина, и палача-имитатора, наделавшего столько шуму, провалилась. И самым оскорбительным было то, что Лаврентия Павловича обвел вокруг пальца даже не сам Скрябин, а его девка – Рязанцева Лариса, которую он, нарком Берия, счел дурой. Но теперь он этой Ларисой даже восхищался в глубине души! А, главное, ему очень хотелось познакомиться с ней поближе. Такие женщины: своевольные, с перчинкой – нравились ему больше всего. Он даже запросил в отделе кадров личное дело Рязанцевой, и огорчился, что в нем не оказалось фотографии: девицу приняли на службу всего несколько дней назад и оформляли ускоренным порядком.

Однако то, что на Моховой, 13, не появился ни Скрябин, ни главный подозреваемый по делу креста и ключа, оказалось не последней за день скверной новостью. Только что секретарь сообщил ему по внутреннему телефону: на Богородском кладбище, что в Черкизове, кто-то совершил политическую диверсию. Мало кому было известно, что памятный крест с места убийства великого князя Сергея Александровича перенесли в своё время из Кремля именно на Богородское. А сегодня утром этот крест кто-то выворотил из земли и умыкнул! Увез на грузовике-полуторке, судя по оттискам шин, что обнаружились рядом. Главное же: никто ничего при этом не заметил! Не удалось найти ни одного свидетеля этого безобразного происшествия.

Берия содрогался при мысли, что будет, если какая-нибудь контрреволюционная сволочь попробует водрузить этот крест на прежнее место. Ну, пусть не на прежнее: Кремль-то охраняется получше всяких там некрополей! Но, даже если его установят в какой-то другой части Москвы – к примеру, в день юбилея Хозяина...

Нет, о такой возможности Лаврентий Павлович точно не желал думать. Хватало ему и других забот. Вот, скажем, как он должен был восстанавливать работу объекта в Зубалове? Ведь именно такое поручение дал ему сегодня товарищ Сталин. Но сам-то он долго и тщательно подбирал участников для своего эксперимента: тех, кто по официальной версии был казнен или пропал без вести!

Впрочем, решил Лаврентий Павлович, раз уж не удалось реализовать план по уничтожению Скрябина и того, кому он якобы назначил встречу, нужно пересмотреть подход. Следует захватить живыми Скрябина, его группу и всех, кто причастен к делу креста и ключа. С них-то и начнётся возрождение «зубаловского эксперимента».

5

Николай Скрябин внезапно перестал ощущать холод. Напротив, его будто обдало волной горячего воздуха, как если бы баню, за стеной которой он укрывался, жарко натопили. Он увидел: на белом снегу, что покрывал внутренний двор дачи, был аккуратно, геометрически безупречно, обозначен символ. Если бы Николай не знал, что это такое, то решил бы, пожалуй: кто-то просто прокопал в снегу неглубокие пересекающиеся траншеи. Или начал создавать подобие снежного лабиринта. Размеры знака вполне позволяли такое предположить: метров пять-шесть в длину и не менее трех метров в ширину. И – да: это был пресловутый полуторный крест. Увеличенная копия того, что имелся на гербах Озеровых и Топинских.

Впрочем, нет: это был именно «крест Озерова». Нижнюю перекладину «обломили» справа, а не слева. И в центре этого креста – там, где целая короткая перекладина пересекалась с длинной – стоял давешний лохмач: Василий Золотарёв. И глядел на тот угол бани, за которым укрывался Николай.

(Ждёт чего-то? Выманивает меня?)

Тулуп на Василии Петровиче был распахнут, и оружия под ним вроде бы не просматривались. Однако руки Золотарёв держал в карманах. Таких глубоких, что там и парочка гранат поместилась бы – не только пистолет.

(А если Верёвкин всё-таки здесь, то он и со снайперской винтовкой может где-нибудь засесть...)

Николай извлёк «ТТ» из наплечной кобуры, что носил под пиджаком. Со своей позиции он мог одним выстрелом Золотарёва снять. Но тот словно бы только этого и ждал. То ли Верёвкин запрограммировал его на самоуничтожение, то ли он внутри этого знака считал себя неуязвимым.

(А, может, это и вправду так...)

– Василий Петрович! – Скрябин сделал шаг назад – отступил к двери бани, которая, как он заметил, была слегка приоткрыта. – Моя фамилия Скрябин! Я состою в проекте «Ярополк», как и вы когда-то. Давайте поговорим!

Ещё шаг – и Николай толкнул дверь, которая совершенно бесшумно отворилась внутрь. В сельской местности, где дворники снег не расчищают, почти все двери делают такими. Иначе пришлось бы куковать в доме до весны, пока не растает выросший за дверью сугроб. Скрябин переступил порог, но дверь за собой закрывать не стал. Так что отлично услышал, как Золотарёв ему ответил: