– Я готов! Выходите – поговорим. Оружия у меня больше нет.
(Да ведь врёт – по голосу понятно!)
– Зато у меня – есть!
Пыльное оконце, имевшееся в предбаннике, выходило как раз на двор с прокопанным крестом. И Николай, ударив по стеклу рукоятью пистолета, в один миг его выбил. И прицелился в Золотарёва. Сам он при этом оставался в тени; однако, окажись у Василия Петровича вооруженный сообщник, он мог бы подстрелить Скрябина так легко, как если бы тот был чайкой с занавеса Художественного театра.
Василий Петрович издал смешок.
– Ну, если бы вы собирались меня убить, то сразу нажали бы на курок. Но вам, сдаётся мне, хочется меня о многом расспросить. Задавайте ваши вопросы – я отвечу.
И Скрябин внезапно понял: вопросов у него столько, что он понятия не имеет, с какого именно начать. А потому спросил первое, что пришло на язык:
– Для чего вы стреляли в Та... В Сергея Родионова?
Лицо Золотарёва сделалось серьёзным.
– Этому субъекту нельзя верить! Да вы и сами должны это понимать. То, как он вас привёл сюда – я ведь знаю: вы перемещались по другой стороне... Так вот, ему на той стороне хорошо и комфортно. А вот что станется с вами, если вы пробудете там долго? Возможно, вы не в курсе...
– Хватит, Василий Петрович! – Николай даже поморщился от досады. – Я знаю, что моя судьба вас не волнует. И вы знаете, что я это знаю.
Золотарёв вздохнул. И даже слегка потупился.
– Ладно. Ваша правда. Я выстрелил в него, чтобы он отправился обратно. Я знаю про эффект мёртвой воды. Но – вы-то обычный. И я вам ничего плохого не сделаю.
– Где ваш сообщник? – быстро спросил Николай.
– Кто-кто? – Непонимание в голосе Золотарёва даже не казалось наигранным.
(Гипноз Верёвкина? Ничего не помнит?..)
– Где сейчас ваш бывший коллега по «Ярополку»: Верёвкин Фёдор Степанович?
– А, Федя! – Золотарёв широко улыбнулся. – Ну, какой же он мне сообщник? Он в данный момент, пожалуй – мой пациент. Вы же наверняка изучали моё личное дело? И, стало быть, вам известно, каким даром я обладаю. Ну, так вот: Федя у меня сейчас вроде как – на обследовании. Я изучаю, каких паразитов он подцепил. И, прошу заметить, обоснованно рассчитываю на его благодарность.
Однако Скрябин заметил другую вещь. На снегу серые валенки Золотарева отлично выделялись. И, хоть были они просто на резиновых подошвах, без галош, ни одного комочка снега к ним не прилипло. Они выглядели такими сухими и чистыми, словно никто в них даже из дому не выходил. И эта неестественная чистота тут же Николаю кое-что напомнила.
«Кол, на который насадили Топинского – он казался таким же до невозможности чистым... Его словно обработали каким-то влагоотталкивающим средством...»
А Золотарёв продолжал говорить, улыбаясь:
– Когда-то у меня был другой похожий пациент – Антоша Топинский. Но он-то просто свою работу выполнял: умышленно впускал в себя паразитов, чтобы потом на нем испытывали методы лечения. Но с последним его недугом лечение вышло избыточным. Благодаря лично вам, как я понимаю. От одержимости Фурфуром он избавился, но – пострадал в другом смысле.
«Интересно, – почти машинально подумал Николай, – кто рассказал ему про мою встречу с Топинским?» Уж конечно, на деле его иное интересовало. И он спросил:
– Почему Верёвкин убил Топинского? Алкахест в его крови кончился, и Антон Петрович стал бесполезен и опасен? Или просто не нашлось к сроку подходящей жертвы для Глебовской улицы?
Николай не ожидал, что и на этот вопрос Василий Петрович ему ответит. Однако тот произнёс, вроде бы даже – с охотой:
– Федя опасался, что Топинский лишит его силы своим присутствием. Считал, что приобретённые им особые дарования могут из-за Антоши... – Золотарёв издал звук «п-ф-ф!» и вскинул при этом обе руки, изобразив, как от пальцев его что-то разлетается в стороны; лишь после этого закончил фразу: – ...могут испариться!
Скрябина поразило даже не это откровение. Что-то подобное можно было предположить. Верёвкин приобретал свои невероятные способности, ассимилируя частички неупокоенных душ тех несчастных, чьи казни он имитировал. А Топинский – с его даром – вполне мог забрать эти частички себе. Вольно или невольно. И Верёвкин понятия не имел, не уйдут ли с ними вместе и его новые силы, добытые такими трудами.
Нет, Николая поразило то, как выглядели кисти рук Василия Золотарёва. Вскинув их в своём клоунском жесте, он впервые вытащил их с карманов тулупа. Всего на пару секунд, потом опять их спрятал. Но этих секунд Скрябину хватило, чтобы разглядеть: ладони Василия Петровича с обеих сторон покрывали длинные, не вполне зажившие царапины. Как если бы он дрался с котом.
«Кусты боярышника! – понял Николай с абсолютной, непреложной ясностью. – На склоне Комаровского оврага. И они были изломаны в хлам рядом с телом Озерова. А этот оказался без перчаток, как и теперь...»
– Родионов знал о вас. – На сей раз Скрябин сразу назвал прежнюю фамилию своего знакомца. – Потому и вписал в свой дневник фразу про «Зубалово-4». Хотел, чтобы вас там обнаружили. А вы знали, что он этого хотел, потому и выстрелили в него. Я только одного не понимаю: почему он прямо не сказал мне, что это вы всех дергали за ниточки? Что Верёвкина вы использовали втёмную, хотя он считал, что сам вас использует? Почему Родионов молчал об этом?
Улыбка сползла наконец-то с губ человека в тулупе. Он слегка подался назад. Опустил глаза.
(Будет отрицать? Поднимает меня на смех?)
Секунд пять Золотарёв молчал, и Николай сжал левой рукой запястье правой – в которой был пистолет. Но, наконец, Василий Петрович произнес:
– Федя Верёвкин с ним поработал. Вы могли бы и сами догадаться. Но про меня вы не должны были узнать. И теперь, боюсь, вы не оставили мне выбора.
6
Скрябин собрался нажать на курок: у него, похоже, выбора тоже не оставалось. Однако он ещё не всё узнал. Ему было мало. Его любопытству всегда и всего было мало.
– И что вы со мной сделаете? – спросил он. – Попробуете и меня застрелить? Убедите Верёвкина, что ему нужно и со мной разобраться, а не то он лишится своей силы? А тело, по-видимому, сбросите в коллектор, где его и через сто лет не найдут. Вы ведь – бывший сотрудник Мосводоканала. Я всё гадал: почему вы устроились на такую неароматную работенку? А вот теперь понимаю: планы коммуникаций. И по Москве, и по Московской области. Возможно, планы всех туннелей метрополитена – тоже! Включая и служебные, и «Метро-2». Так вы подбирались ко всем местам казней, которые организовывал Верёвкин? Подземными ходами?
Василий Петрович молчал всё то время, пока Скрябин излагал свою теорию. Потом проговорил – на удивление спокойно:
– Про схемы подземных коммуникаций вы всё верно угадали. Хотя, конечно, насчет «Метро-2» я даже не пытался ничего выяснить – бессмысленно. Жаль, только, всё это переплетение от городов не отдаляется. Здесь, в деревне Кучино, под землёй ничего не прокладывали. А вот Зубалов, миллионер-нефтепромышленник, кое-что под своей усадьбой прокопал. Так что выбираться оттуда мне особого труда не составляло.
И эта спокойная откровенность Василия Золотарёва напугала Николая уже не на шутку. Так мог откровенничать лишь тот, кто твёрдо уверен: его собеседник не сможет передать его слова никому. Надо было немедленно принимать меры, но стрелять в бывшего работника Мосводоканала Скрябину по-прежнему не хотелось. Он окинул молниеносным взглядом предбанник – выискивая, что можно использовать. И чуть не ахнул от удивления. Хотя, собственно, чего уж было ахать? Ведь Михаил Афанасьевич предупреждал: шаболовский душегуб когда-то очень любил заброшенные бани.
На маленькой полочке, прямо возле своего правого плеча, Николай увидел выложенные рядком предметы. Он не заметил их сразу лишь потому, что всё его внимание оттянул на себя лохмач. Здесь лежали: изгвазданный кровью велосипедный звонок; очки с толстенными стёклами, в проволочной оправе, наверняка – принадлежавшие прежде Антону Топинскому; аккуратно отрезанный кусок бельевой веревки – с Каляевской улицы, надо думать; клочок пестрой ткани, выглядевший так, будто его оторвали от перекрученного при стирке женского платья, да таким и высушили (наверняка – трофей из Маринкиной башни); узкий осколок оконного стекла, со следами замазки по краю – тотчас напомнивший Николаю фотоснимок, сделанный в Морозовской детской больнице.
