– Ждите меня здесь! – бросил им Николай, сунул в карман пиджака блокнот с рисунком старика Варваркина и поспешил к погосту.

Ночью, в темноте, он не разглядел как следует тот предмет, что висел над входом в каменную усыпальницу. Но теперь, при свете дня, всё стало ясно – во всех смыслах этого слова.

Дверь склепа даже не была заперта, и в нём отнюдь не все спали мертвым сном.

– Доброе утро! Пора вставать! – громко произнес Николай.

Человек, свернувшийся калачиком в уголке на каком-то одеяльце, вскочил на ноги так резко, что едва не треснулся лбом о стену.

– Здравствуйте, товарищ Скрябин! – Голос Петракова со сна был хриплым. – Как же вы догадались, где я?..

– Михаил Архистратиг помог. Интересно, почему вы забрали икону из дому и повесили над входом склеп?

– Почему? А вы разве не знаете, чей это склеп?

– Надеюсь, вы меня просветите – и насчет склепа, и насчет всего остального. Например, относительно вот этого места. – Скрябин достал из кармана блокнот и показал Петракову карандашный рисунок.

– Что же, просвещу, – вздохнул Григорий Иванович. – Тут, – он потыкал пальцем в немудреную карту, – находится алтарь Макоши. И ему, наверное, тысяча лет. Но поляна, где он устроен – проклятая. Никто из макошинцев туда ни за какие коврижки не сунется. Можно спросить, зачем вам это место понадобилось?

– Скоро поймете, – сказал Скрябин. – А пока просто излагайте факты. И начните с того, как вы по почте отправили председателю колхоза милицейский пистолет.

– По почте я его не оправлял – не опупел же я! Подложил пакет с адресом Кукина в отделение связи, и только. Там бабка работает – божий одуванчик: ей слона подбросить можно, не то что бандероль! А дать председателю средство для самозащиты я считал своим долгом. Кое-кто вырастил на него огромный зуб. И появление навей сделало положение Никифора Андреевича смертельно опасным.

– «Кое-кто» – это ваша матушка?

– Давайте не будем сейчас об этом, – вздохнул Петраков.

– Ладно, не будем. Но у меня для вас неприятная новость: тело вашей матери исчезло. Вчера его похитили из отделения милиции.

Прокурорский следователь даже не счел нужным изобразить удивление.

– Похитил его не я, – сказал он. – Но сейчас оно лежит здесь, в склепе. – Григорий Иванович кивнул на одну из ячеек в стене, каменная плита к которой была просто приставлена, ничем не крепилась. – Это склеп моей бабки, Натальи Анцыбаловой, которую за глаза всё село ведьмой называло. Потому я и повесил вчера над дверью Михаила Архангела – чтобы бабуля, чего доброго, из гроба не встала. И сам остался тут – сторожить. А поздно вечером сюда заявилась моя двоюродная сестра – Катерина. И сказала, что останки моей матери находятся на берегу Оки – под той самой лодкой, где были изначально. Я, понятное дело, ей не поверил, и мы вместе туда пошли.

– И что же – всё подтвердилось?

– Представьте себе, да. И мы с Катей перенесли мою мать в этот склеп.

– Катерина сказала, каким образом она отыскала покойницу?

– Я спрашивал, несколько раз. Но она ни слова мне не ответила.

– И вы абсолютно уверены, что под лодкой лежало тело вашей матери?

– Ну, а кто ж еще это мог быть? – изумился Петраков. – Её сестра-близнец, что ли?

– Кстати, о сестрах. Вы не удивились тому, что ваша двоюродная сестра находится в Макошине?

Григорий Иванович помялся, повздыхал, но потом всё-таки ответил:

– Да подозревал я, что моя мать её где-то прячет! И, признаться, когда я покумекал насчет той записки – ну, которая рогом была проколота, – возникла у меня мыслишка, что её Катя могла написать.

– А что было после того, как вы с Катериной принесли сюда тело Марьи Федоровны?

– Ну, Катя-то помогала мне тащить его только до ограды кладбища. В погребальницу я уже сам его заносил, а сестра моя двоюродная сказала – у неё срочные дела. Какие – я понятия не имею. Да, да, не смотрите на меня так! Она меня в свои планы не посвящала. И вообще, вела себя как-то странно. Даже мою мать чем-то мне напомнила: так же безапелляционно всем распоряжалась…

– Хорошо, перейдем к эпизоду с ветеринаром. Вы ведь могли и убить Антонина Федотовича!

– Куликов сообщил мне нечто такое, что мне потребовалось срочно уйти. А выпустить меня добровольно он отказался.

– И что же он вам поведал?

– Он рассказал мне об одном поверье: если навке набросить на спину саван, в котором она была похоронена, а перед тем продержать его определенный срок в алтаре церкви, то отслоившаяся навья спина прирастет на место. После чего навка сможет покинуть окрестности своего захоронения и отправиться, куда ей вздумается. Но главное: такая вот мертвушка будто бы обретет способность летать.

– А меня кое-кто убеждал, что подобный ритуал приводит к освобождению душ неумерших и к их вознесению на небеса!

– О чем и речь! – горячо воскликнул Петраков. – И меня тоже в этом убедили!

Кто убедил?

– Моя мать, что уж там наводить тень на плетень. А потому я посоветовал… – Тут он запнулся.

– Посоветовали Ларисе Владимировне заняться навьими саванами, – закончил за него Николай. – Умны вы, нечего сказать. Ладно, время не ждет – досказывайте остальное!

– Когда я узнал всю правду, мне, честно говоря, стало очень страшно. Ведь Лара по моему наущению проделала этот ритуал несколько раз. А про мою бабку – Наталью Анцыбалову – среди прочего поговаривали, будто она еще при жизни могла летать! И, если бы она вдруг поднялась из гроба, то смогла бы командовать целой эскадрильей летучих мертвецов. Вот я и решил поместить над входом в склеп икону и лично бабкин гроб караулить.

– А почему вы Ларисе Владимировне не сказали, чтобы она бросила свои эксперименты?

– Я собирался. Но потом вдруг такая усталость на меня нахлынула!.. Я прямо в склепе и уснул. Что вы опять на меня так смотрите? Думаете, порошком сон-травы меня одурманили? Так ведь это моя покойная мать была травницей – она еще могла бы этакое сотворить. А Катерина в травах никогда разбираться не умела…

3

Когда подчиненные Скрябина увидели, кого он выводит с территории кладбища, каждый из них среагировал по-своему. Самсон замысловато обматерил следователя прокуратуры, Женя Серов отступил от него на несколько шагов, как от прокаженного, а Эдик Адамян поглядел на вновь прибывшего с некоторым даже сочувствием.

– Ну, вот, – невозмутимо произнес Николай, – товарищ Петраков решил присоединиться к нашей поисковой экспедиции. Он покажет нам, куда идти.

И следовало признать: без Петракова никакие рисунки не помогли бы им отыскать языческий алтарь. Находился он в каких-нибудь двадцати минутах ходьбы от села, однако его окружал лес с таким густым подлеском, что без провожатого наркомвнудельцы могли бы пройти в пяти шагах от присыпанной пеплом поляны и не заметить её.

– Через ров не переступайте! – предупредил следователь прокуратуры, когда они подошли к неглубокой канавке, вырытой вкруг поляны. – К жертвеннику Макоши мужчинам подходить нельзя!

– А то что? – спросил Николай. – Отвалится какая-нибудь часть тела?

– Напрасно вы смеетесь! – обиделся Григорий Иванович. – Этот ваш пропавший, Денис, наверняка ночью тут потоптался – вон, следы остались. И я не поручусь, что мы найдем его в добром здравии.

– Кой же черт понес его сюда ночью? – возмутился Самсон. – И куда он отсюда пошел?

– В сторону, противоположную той, откуда пришли мы, – подал голос Эдик. – С другой стороны поляны следы продолжаются и уходят в лес.

– Молодец, глазастый, – одобрил Скрябин. – Сейчас и мы пойдем туда, но сперва я быстренько здесь всё осмотрю. А вы стойте на месте, за мной не ходите.

Петраков попытался возразить, но Николай уже перепрыгнул через канавку и направился к каменному алтарю.

– Зря вы так, товарищ Скрябин, – в спину ему сказал следователь прокуратуры. – Беду на себя накличете!

Николай не ответил ему. Подойдя к круглому жертвеннику, он наклонился, упершись руками в колени, и стал изучать узоры на камне. В своем странном сне он уже видел их, но тогда многие детали упустил. И теперь один из рисунков, нанесенных рукой неведомого камнереза, особенно его заинтересовал. Изображение было вполне различимо, хоть поверхность камня и покрывала какая-то грязно-бурая пленка, напоминавшая засохший ржаной кисель.