– Ясно, – кивнул Николай, у которого от описаний театральных распрей голова уже шла кругом. – И дирекция, если я правильно понял, решила, что пьеса будет выходить под патронажем другого основоположника театра – Владимира Ивановича?

– Как догадался? – изумился вахтер.

– Интуиция, – усмехнулся Коля, утаив от старика знакомство с мхатовской многотиражкой «Горьковец».

– Да, Владимир-то Иванович за дело взялся рьяно, – вздохнул Степан Фомич. – Да только и ему туго пришлось. Начали пропечатывать нас все, кому не лень – борзописцы всякие.

– А, ну да… – Коле вспомнились прочитанные рецензии. – Критики…

– Да какие там критики! – махнул рукой старик. – Сатирики!..

И он продолжил свой печальный рассказ. Сатирическая война против МХАТа началась, как выяснилось, еще в октябре прошлого, 1935 года, когда в одном из номеров газеты «Правда» опубликовали фельетон, озаглавленный «Репетиция». В нем язвительно описывался некий театр, где в течение четырех лет не могут выпустить некую пьесу (тогда как метро в Москве за три года построили), поскольку некий великий режиссер не верит в её завершенность и не чувствует её готовности предстать перед зрителем. МХАТ, «Мольера» и Станиславского не узнал бы только слепой.

– А актеры, актеры-то наши – будто с цепи сорвались! – почти со слезой в голосе воскликнул Степан Фомич. – Сами начали статейки тискать – о своих терзаниях по поводу «Мольера». К примеру, артистка Степанова, которая играла Арманду Бежар, в «Советском искусстве» отметилась, а артист Станицын – в «Вечерней Москве». Вот в такой обстановочке спектакль и выпускался. Что ж удивляться, что его сняли – коль уж скверностей было полным-полно с самого начала.

– Я всё-таки не понимаю, – Коля покачал головой, – почему после всех тех мучений и издевательств, которые Михаил Афанасьевич претерпел, он до сих пор не уволился отсюда?

Вахтер только усмехнулся в ответ:

– Эх, ты… – «Сейчас скажет: недотепа», мелькнуло в голове у Коли, но Степан Фомич не стал произносить Фирсово словечко – закончил фразу по-другому: – С коломенскую версту вымахал, а ничегошеньки не понимаешь…

– Чего же я не понимаю? – немного обиделся младший лейтенант госбезопасности.

– Да всё тут проще простого: любит он его!..

– Кто кого любит?

– Да не кого любит, а что: любит Булгаков этот наш Театр, – а затем в сердцах добавил такое, что юноша окончательно впал в изумление: – Театр чертов, чтоб ему пусто было!..

– Я полагал – вы его тоже любите, – осторожно проговорил Коля. – МХАТ, в смысле.

– Люблю, – осклабился Степан Фомич, – как, знаешь, бабу стервозную любят: вроде и руки чешутся прибить её, а бросить – духу не хватает. Театр – он и есть что-то вроде такой бабы. Кто в его сети попал – тот уж не выберется. Хотя, конечно, ты молод еще, ты в это пока не вникнешь…

– Да, где уж мне вникнуть, – пробормотал Скрябин, разом помрачнев. – Однако, – он встряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, – мне нужно ознакомиться с кое-какими материалами. И всё здесь осмотреть.

8

Степан Фомич разрешил молодому сотруднику НКВД обойти весь театр. И не стал Скрябина сопровождать, как тот и просил. Николаю показалось даже, что старик рад был прекратить разговор с назойливым посетителем: слишком уж о неприятных вещах приходилось ему рассказывать. И вот теперь юноша, нахально забравший улики из архива «Ярополка», подошел к парапету театрального гардероба и принялся раскладывать на нем странный пасьянс.

Выложив в ряд принесенные с собой фотографии, Коля достал из своей папки еще и маленький блокнотик, в котором сделал первую пометку. Она полностью подтверждала его первоначальные догадки о снимке на фоне зеркала: 5 февраля – гардероб. Николай коротко кивнул самому себе, сложил все карточки в пачку и приступил к обходу театра.

Очень скоро в блокноте появилась новая запись: 17 февраля – буфет. Собственно, двери буфета по случаю летнего времени были заперты, но у Скрябина в той же папке лежали универсальные отмычки. Благодаря им младший лейтенант госбезопасности, оставленный сторожем без присмотра, открывал (а затем – и закрывал) все подряд мхатовские помещения. И ходил по ним, тасуя в руках толстую пачку отпечатанных на сиреневой бумаге фотоснимков.

– Зрительный зал… – бормотал Коля. – Здесь – целых пять раз…

И он делал пометки в блокноте.

– Дверь служебного выхода. – Еще одна пометка. – Репетиционный зал… Фойе…

И вот так, перебирая снимок за снимком, Скрябин в течение полутора часов – гораздо быстрее, чем он мог рассчитывать – сделал в своем блокноте пометки ко всем (без исключения!) фотографиям, на которых за спиной великого и неудачливого драматурга вырисовывался серой тенью его потусторонний двойник.

– Всё ясно, – прошептал Николай. – Всё абсолютно ясно, кроме одного: почему именно здесь?..

Между тем время близилось уже к девяти часам вечера. Пора было заканчивать исследования: у Степана Фомича могли возникнуть подозрения, если бы младший лейтенат госбезопасности задержался в театре до ночи. И въедливый старик, чего доброго, еще вздумал бы позвонить на Лубянку и поинтересоваться, посылали оттуда во МХАТ или не посылали молодого сотрудника.

Коля захлопнул блокнот, убрал его вместе с фотоснимками в папку и зашагал в сторону выхода. Заходящее солнце красноватыми отблесками подсвечивало оконные стекла; все помещения театра постепенно погружались в сумерки. Николай шагнул в длинный коридор без окон, ведший от служебных помещений к фойе, и очутился практически в полной темноте. Впрочем, он не стал прикрывать дверь, из которой только что вышел, а потому за спиной у него пока оставался источник блеклого света.

Скрябин пошарил рукой по стене, надеясь нащупать выключатель, но его нигде не было.

– Степан Фомич! – позвал Николай. – Вы не могли бы зажечь…

Он не успел закончить фразу. Вместо ответа пожилого вахтера в коридоре раздался совсем другой звук: скрип закрывающейся двери у Скрябина за спиной. Юноша мгновенно обернулся – но слабого света позади себя уже не увидел. Как и вообще ничего не увидел – за исключением тусклой зеленоватой надписи «Выход», подсвеченной единственной лампочкой, над дверями в дальней от него части коридора.

Если бы Николай сразу ринулся туда, куда приглашала его эта надпись, то, вероятно, успел бы добежать до двери черного хода раньше, чем всё началось. Но вместо этого младший лейтенант госбезопасности шагнул к двери, которая только что захлопнулась, и подергал ручку. Дверь не только захлопнулась, она каким-то образом заперлась – хотя в ней (Скрябин это хорошо помнил) даже не было замка. Так что отмычки тут вряд ли могли помочь.

Правда, оставался еще «ТТ» в кобуре. Но у Коли и мысли не возникло пальнуть из него по двери. Ему мгновенно сделалось ясно: в сложившейся ситуации огнестрельное оружие окажется бесполезным.

И тут он даже не столько увидел, сколько ощутил его: нечто, возникшее рядом. Плотный сгусток материи на фоне коридорной тьмы. Движение воздуха, рассекаемого – кем-то? чем-то? А ещё – перемещение в свою сторону волны смрадного холода, какой бывает лишь в очень старых склепах. «Фонарик!.. – мелькнуло в голове у Николая. – Какой я дурак, что не захватил его!»

Но уже в следующий миг иная мысль посетила младшего лейтенанта госбезопасности: какое счастье, что в коридоре темно! Ибо даже в этой тьме он со своим зрением никталопа сумел разглядеть черты колышущегося сгустка, что катился к нему по коридору откуда-то сбоку – где вроде бы и никаких дверей не имелось. И это были черты человека, смотревшего на Николая с тех самых фотографий, которые он только что изучал.

Точнее – черты того, кто появлялся за спиной Михаила Афанасьевича Булгакова всякий раз, когда его фотографировали здесь, в здании МХАТа.

Понимание этого еще не в полной мере овладело Николаем, а ноги уже сами собой понесли его вперед: к зеленой светящейся надписи, к черному ходу театра. Затылком он ощущал, что ледяная волна смрада устремилась за ним следом, однако двигалась она как-то замедленно. Так, если положить стальной шарик между двумя разными по силе магнитами, то к более слабому из них шарик покатится неохотно, даже если его будут в ту сторону подталкивать. И он, Николай Скрябин, явно оказался для инфернальной твари хоть и магнитом, но слабоватым.