– Успеха не имела? – переспросил старик возмущенно. – Да вы знаете, что уже на генеральных репетициях занавес давали раз по двадцать? А самому Михаилу Афанасьевичу, когда он выходил кланяться, овацию устраивали?

Коля, разумеется, знал и о том, и о другом, но даже не кивнул при этих словах. Знай и молчи – такого принципа он придерживался, сколько себя помнил.

– А что на премьере творилось!.. – продолжал между тем Степан Фомич. – Аншлаг полный, и каких только знаменитостей в зале не было!.. А какие декорации соорудили – даже им публика аплодировала!.. А костюмы из парчи!..

«И этим тоже потом попеняли театру: дескать, сколько народных денег в постановку вбухали», – отметил про себя Коля, а вслух произнес:

– Стало быть, «Мольер» – хорошая пьеса?

Фирс уже открыл было рот, чтобы ответить, но затем вспомнил, очевидно, представитель какой организации перед ним стоит. И потому рот закрыл, не произнеся ни звука. Так что Скрябину пришлось, выждав для приличия минутку, переспросить – с успокаивающим старика уточнением:

– Вам не обязательно высказывать собственное мнение! Просто опишите впечатление, какое пьеса на всех произвела. Ведь аншлаг аншлагом, а в театре всегда найдутся люди, которые разберут любое произведение по косточкам.

– Это точно, – подтвердил Фирс. – И разбирать «Мольера», как вы выразились, по косточкам, начали задо-о-олго до премьеры!..

– Расскажите, Степан Фомич! – попросил Коля. – Вы ведь, наверное, один из старейших работников Художественного театра. И так, как вы, никто его «кухню» не знает.

– Один из старейших – это верно, – усмехнулся польщенный вахтер. – Я здесь служу с самого основания театра – с 1898 года. Еще Константин Сергеевич с Владимиром Ивановичем…

И Коле, которого Степан Фомич усадил на стульчик в своей каморке, пришлось выслушать небольшую лекцию об основоположниках Московского Художественного театра и об их непростых взаимоотношениях. Однако затем младшему лейтенанту госбезопасности удалось-таки вывернуть разговор на «Мольера». И вот что поведал ему театральный сторож.

7

По первоначальному распределению ролей Мольера должен был сыграть Иван Москвин; его ученика и «блудного сына» Захарию Муаррона – Борис Ливанов; Бутона, слугу Мольера – Яншин, а короля Людовика ХIV – Юрий Завадский. Но потом пошла чехарда.

Москвин от роли отказался по причинам личного свойства. Когда начинали репетировать пьесу, он как раз расходился с женой. И опасался, что в тягостных объяснениях Мольера с бывшей любовницей Мадленой Бежар будут слышны отзвуки семейных сцен, происходивших в доме у самого Ивана Михайловича.

– А к тому же, – добавил всезнающий Степан Фомич, – у товарища Москвина как раз тогда завязался роман с одной нашей артисткой – первой красавицей. И она на двадцать четыре года моложе его. Ну, прямо как Арманда Бежар была моложе Мольера.

– Эта артистка – Алла Тарасова? – мгновенно догадался Коля, но тотчас своей догадливости устыдился, смущенно произнес, покашляв: – Впрочем, неважно. Пожалуйста, рассказывайте дальше!

И вахтер продолжил свою невеселую повесть.

Москвина заменил актер Станицын, и на пользу спектаклю это, похоже, не пошло. Коле вспомнилась язвительная рецензия Алперса: «На сцену выходит пожилой комедиант с самодовольно незначительным лицом…» И, судя по словам же Степана Фомича, зоил из «Литературной газеты» был не так уж и неправ: Мольер оказался самым слабым персонажем во всём спектакле. Увы, и Николай Скрябин мог бы с этим согласиться. Мольер-Станицын не произвел на него при просмотре пьесы ровным счетом никакого впечатления.

Впрочем, не с одной лишь заглавной ролью происходили злоключения. Юрий Завадский покинул МХАТ – основал свою собственную театральную студию. И вместо него на роль короля Людовика с подачи Станиславского назначили Николая Хмелева (который до этого сыграл Алексея Турбина). Однако сам актер, мечтавший о роли Мольера, этим оказался крайне недоволен и вскоре от участия в спектакле отказался. В итоге играть короля выпало Михаилу Болдуману; конечно, он не был такой знаменитостью, как Завадский или Хмелев, однако, по словам всезнающего вахтера, справился с ролью весьма и весьма неплохо.

Но и те артисты, которые от ролей не отказывались, начинали вести себя довольно-таки странно. Каждый второй из них своевольничал с текстом и переиначивал его на свой лад. Даже Борис Ливанов, друг Михаила Булгакова, и тот был недоволен ролью Муаррона, хоть всем остальным казалось, что она будто с него написана. Борис Николаевич счел, что его персонаж выглядит слишком уж отрицательным, возжелал облагородить его. И постоянно говорил, что текст мешает ему играть. Вот уж воистину: будто сами небеса ополчились на бедного «Мольера»!

Однако проблемы с актерами худо-бедно утряслись; вовсе не они оказались самыми сложными. И не одно лишь недоброжелательство критиков – как поначалу думалось Коле – тормозило постановку пьесы о великом французском драматурге. Со слов Степана Фомича становилось ясно, что ситуация в Художественном театре была куда сложнее, чем могло бы показаться стороннему наблюдателю. И по всему выходило, что самые большие сложности создавал главный гений театра: Константин Сергеевич Станиславский. Чего стоили одни только репетиции у Станиславского на дому – в знаменитом Леонтьевском переулке! Работа Константина Сергеевича над пьесой Михаила Афанасьевича продолжалась около полутора месяцев: с 5 марта 1935 года примерно до середины апреля. И, как конфиденциально сообщил Коле его новый знакомец, то, что великий режиссер требовал от драматурга, сам драматург назвал образно: вставить зеленые заплаты в черные фрачные штаны.

– И что же Булгаков? – спросил Коля.

– А что – Булгаков? Пытался что-то там понаписать, да только ведь – из-под палки шедевры не создаются. И Константину Сергеевичу его вставки, ясное дело, не нравились. Он требовал всё переделать, чуть ли не заглавную роль переписать. Ну, автор в конце концов и взбрыкнул.

– Что значит – взбрыкнул?

– Ну, я думаю, нервы у него расстроились. Он весь издерганный какой-то сделался, и даже, – Фирс понизил голос, – боялся один по улицам ходить. Так что обычно его до театра провожал кто-нибудь, а потом встречал. Довели человека!..

Коля несколько мгновений молчал, обдумывая услышанное, но затем повторил вопрос, на который так и не получил ответа:

– Так что же всё-таки сделал Михаил Афанасьевич?

– Написал письмо Константину Сергеевичу, – торжественно произнес театральный сторож, – и там говорилось, что переделывать он больше ничего будет. А если его пьеса не подходит театру в том виде, какая она есть, то он, Булгаков, просит эту пьесу снять и вернуть ему.

– Вот это правильно! – воскликнул Коля. – Готов поспорить: это подействовало!

– Зря ты так думаешь, – покачал головой вахтер; по ходу разговора, когда вид страшного энкавэдэшного удостоверения несколько позабылся, старик стал обращаться к молодому собеседнику на «ты». – Сначала-то, может, всё пошло и ничего – более-менее сносно. Станиславский вроде бы согласился ставить пьесу в первоначальном виде, сказал, что это труднее, но и интересней. Только работа всё равно не клеилась. Актерам, прости, Господи, осточертели репетиции, все хотели выпустить спектакль, а не репетировать до посинения. Вот из-за этого-то всё и случилось!

– Да что случилось-то, Степан Фомич? Не томите, переходите к делу.

– А то и случилось: оттеснили Константина Сергеевича от этой постановки. Горчаков – режиссер, который ставил пьесу, – обратился с письмом в дирекцию…

– Так пьесу ставил Горчаков? – изумленно перебил старика Скрябин. – А я думал – Константин Сергеевич.

– Константин Сергеевич осуществлял, так сказать, общее руководство, а режиссером с самого начала был Горчаков. Товарищ Станиславский включился в процесс только на завершающей стадии. До этого его и в стране-то не было: он ездил за границу на лечение.