– Чертовщина какая-то… – Коля в задумчивости потер затылок, взъерошив свои густые черные волосы. – Полная бессмыслица…

Похоже было, что аналитики, исследовавшие фотографии драматурга, тоже ни до чего не додумались – или, может, додуматься и не пробовали. В конце концов, невелика персона – писатель… Мало ли таких… А вот Валентин Сергеевич Смышляев точно пытался во всем этом разобраться, но – не преуспел.

Миша Кедров без слов всё понял.

– Это и есть твое таинственное дельце? – спросил он.

– Оно, – кивнул Николай. – И, Мишка – ты только не обижайся, но до конца дня тебе придется поработать здесь одному. Если, конечно, мне удастся сегодня отпроситься.

С этими словами Скрябин, ничтоже сумняшеся, вытряхнул из картонного скоросшивателя все фотографии Булгакова. Заодно прихватил и ту, первую: «зазеркальную». А затем аккуратно переложил их все в свою собственную – кожаную – папку, с которой он приходил на практику.

5

Николай подивился тому, с какой легкостью ему удалось раньше срока покинуть здание НКВД. Капитан госбезопасности, которого назначили кем-то вроде куратора двух стажеров, только махнул небрежно рукой, когда Скрябин пришел к нему спросить: можно ли ему сегодня закончить практику в четыре часа дня?

– Можешь уйти, во сколько захочешь, – произнес он покровительственно. – Вы же с Кедровым, в конце концов, просто стажеры. Давай, я отмечу твой пропуск.

И Николай вышел из Наркомата в самом начале пятого часа – с пропуском в руке, толстой кожаной папкой под мышкой и целой кучей вопросов, не последним из которых был: с чего бы это в ГУГБ к нему стали относиться так благосклонно? Впрочем, у него имелись и другие, не менее животрепещущие вопросы. И ответ на этот, первый вопрос, он решил поискать позже.

Поначалу Скрябин хотел сесть на трамвай, чтобы прокатиться в сторону улицы Горького. Но потом передумал: пересек площадь Дзержинского, спустился в метро и, проехав две станции, вышел на «Библиотеке имени Ленина». Но, конечно, отправился не к себе домой. Как и все студенты МГУ, он был записан в главную библиотеку страны.

***

Мхатовская многотиражка называлась «Горьковец», и её подшивка, разумеется, нашлась в одном из читальных залов Ленинки. Исходной точкой для своего расследования Коля выбрал 5 февраля 1936 года: дату, которая значилась на обороте самой первой карточки с ангелом смерти.

Статья в «Горьковце», опубликованная в этот день, была иллюстрированной: тоже сопровождалась фотоснимком, который запечатлел усталого мужчину средних лет. Он сидел, подперев голову рукой и наморщив лоб, с обращенным внутрь себя бесконечно грустным взглядом.

Темный пиджак, белая рубашка, галстук – всё было в точности таким, как на «гардеробной» фотографии, попавшей в НКВД. Только зеркала за спиной Михаила Булгакова на этот раз не было. Коля предположил, что фотограф из «Горьковца» отснял несколько пробных планов, прежде чем сделать ту фотографию, которая попала в газету – в качестве сопровождения к интервью Михаила Афанасьевича, озаглавленному: Он был велик и неудачлив.[1]

Название статьи стояло рядом с фото, и в первый миг Николай поразился: кто это сумел так ёмко и точно описать творческую судьбу Булгакова? И лишь потом до него дошло: слова заголовка принадлежали самому Михаилу Афанасьевичу, и относились они к судьбе совсем другого драматурга. Интервью Булгакова «Горьковец» опубликовал 5 февраля по случаю той самой генеральной репетиции пьесы «Мольер», на которой посчастливилось побывать Скрябину. Так что великим и неудачливым Михаил Афанасьевич аттестовал Жана-Батиста Поклена – господина де Мольера.

Впервые пьеса о великом комедиографе была прочитана Булгаковым на совещании литературно-репертуарного комитета Художественного театра еще в январе 1930-го, и называлась она тогда «Кабала святош». Почти тотчас «Кабалу» запретили к постановке. Но позже, в октябре 1931 года, театр заключил с автором договор, согласно которому спектакль по пьесе, получившей новое название – «Мольер», должен был быть выпущен к маю 1933-го. Впрочем, ни об этом, ни о чудовищно затянувшихся и мучительных репетициях несчастной пьесы, ни о макиавеллистских исправлениях, которых требовали от автора, в «Горьковце» не говорилось. Эти подробности – во всяком случае, некоторые из них, – Коля почерпнул из беседы с Валентином Сергеевичем Смышляевым.

Пятнадцатого февраля, в день долгожданной премьеры «Мольера», «Горьковец» вышел с праздничным разворотом, посвященным новой работе МХАТа. Увы: об этом событии написали и другие газеты, которые взялся в «Ленинке» просматривать Коля.

Первой ему попалась на глаза рецензия, помещенная в «Советском искусстве» и подписанная О.Литовским. «Мольера» тот ругал с самозабвенной злобой. И это не была злоба профана или даже матерого театрального критика; Коля знал, что Осаф Семенович Литовский был ни много, ни мало – председателем Главреперткома. И одной его рецензии хватило бы, чтобы угробить любой спектакль. Но злопыхательством Литовского дело отнюдь не ограничилось.

Следующая рецензия, попавшаяся Коле, была напечатана в «Литературной газете» за подписью Б.Алперс. Литгазетчик злопыхал даже более ядовито, чем его «совискусстовский» коллега.

Еще один отзыв о спектакле Скрябин обнаружил в «Вечерней Москве», и его автором был некий Рокотов (Николай очень надеялся, что родственником знаменитому художнику тот не приходится). Этот критик не ограничился одним лишь обругиванием спектакля и актеров. «Совершенно недопустимо, – писал искусствовед – будто с трибуны говорил, – строить пьесу на версии о Мольере-кровосмесителе, на версии, которая была выдвинута классовыми врагами гениального писателя с целью его политической дискредитации».

«А вот это и вправду скверно! – подумал Коля; от прочтения всех этих мерзостей у него противно засосало под ложечкой. – Если уж в ход пошли классовая вражда и политическая дискредитация – жди самого худшего. Надо будет спросить у папы… Уж он-то должен знать…»

Но прежде чем с ним говорить, младший лейтенант госбезопасности собирался в деталях выяснить, что же в итоге случилось с «Мольером»: спектаклем, который репетировали чуть ли не шесть лет, чтобы снять после седьмого представления. Так что изыскания свои Николай Скрябин решил продолжить в проезде Художественного театра.

6

В здание Художественного театра, тёмное и пустое из-за летнего времени, Скрябина впустили беспрепятственно, стоило показать удостоверение ГУГБ. По случаю межсезонья почти все, кто служил в театре, выехали на отдых – в основном отправились в Синоп: небольшой городок под Сухумом; Николай узнал об этом от пожилого театрального вахтера. Туда же, по словам старика, отправился и Михаил Афанасьевич Булгаков вместе с женой. При упоминании о нём глаза вахтера приняли какое-то странное выражение: испуганное и печальное одновременно.

Театральный сторож назвался Степаном Фомичом, но Коля мысленно сразу же окрестил его Фирсом. Очень уж старик походил на персонажа из «Вишневого сада»: седенький, со старомодными бакенбардами и с простовато-наставительной манерой речи. На вид Коля дал ему все восемьдесят лет, но вполне вероятно, что на деле Степану Фомичу и было-то чуть больше шестидесяти.

– Не подскажете, – обратился к нему Скрябин, – где бы я мог почерпнуть сведения о вашей недавней постановке – пьесе «Мольер»?

– Да что ж – «Мольер»? – вздохнул Фирс и поглядел на молодого сотрудника НКВД испытующе. – Сняли пьесу – вы, поди, и сами знаете. Потому и пришли.

– Знать-то я, конечно, знаю, – кивнул Коля. – Но не всё. К примеру, мне неясно, почему так мало представлений она выдержала? Успеха не имела?

Вопрос, конечно, был провокационным: после тех газетных рецензий, что прочел Скрябин, неясностей с этим почему? у него не возникало. Но Степан Фомич на эту провокацию поддался.