– Ваша задача, – напутствовал Николая и Мишу незнакомый им капитан госбезопасности, препроводивший их сюда, – разложить все эти снимки по папкам, ориентируясь на шифр. Вот здесь, – он кивнул на каталожные шкафы, стоявшие в комнате с письменными столами, – карточки, в которых указано, какое дело где хранится. Расставлены эти дела в соответствии со значимостью персон. Поэтому номера и буквы вам их найти не помогут, даже не пытайтесь. Ищите в каталоге – и потом уже смотрите на стеллажах.

Николай глянул на взбиравшиеся почти к самому потолку полки, уставленными папками (иные были пыльными и потрепанными, а иные – совсем новенькими, даже картон на них всё ещё матово поблескивал), и вздохнул. Только теперь до него дошло, что Бокий в действительности не просчитался: подложил стажерам хорошую свинью. Ясно было: от этой скучнейшей работы им с Мишкой уклониться нипочем не удастся.

– Что значит – в соответствии со значимостью персон? – спросил Скрябин.

– То и значит: которые поважней – находятся внизу, а мало кому интересные – под самым потолком. Чтобы до них добраться, вам обоим придется использовать стремянку. Даже твоего роста не хватит, чтобы с полу до них дотянуться.

В библиотеке имелось несколько раскладных лестниц; они стояли по одной в каждом ряду стеллажей.

– Думаю, – закончил свою речь капитан госбезопасности, – за месяц вашей практики вы должны успеть все фотографии разложить по местам. Во всяком случае, Глеб Иванович уверен, что вы с этой задачей справитесь.

Он глянул на Колю с некоторой, как тому показалось, иронией – но, впрочем, иронией незлого свойства; а потом таким же взглядом, но более коротким, одарил Мишку. И ушел, оставив практикантов одних.

– М-да-а-а... – протянул Кедров; морща лоб, он оглядывал снизу доверху все стеллажи. – Похоже, мы проведем практику с огромной для себя пользой...

– Ну, – Николай выдохнул с нарочитой бодростью, – я-то уж точно рассчитываю кое-какую пользу из этого занятия извлечь. Есть одно дельце... Подробности я, к сожалению, не могу тебе рассказать, но без твоей помощи мне не обойтись.

– Кто бы сомневался, что опять начнутся тайны мадридского двора... – пробурчал Кедров, усаживаясь за выделенный ему стол; заявлению своего друга он, похоже, ничуть не удивился.

3

Фотокарточки, которые приходилось раскладывать Николаю и Мише, почти все отправлялись на верхние полки стеллажей. То есть, изображенные на них персоны особого интереса ни для кого не представляли. А среди тех, что попадали на полки пониже, ни одного знакомого лица Скрябину обнаружить не удавалось. Всё указывало на то, что им с Мишкой подсунули «отработанную руду», из которой давно уже извлекли всё, хоть сколько-нибудь ценное. Наводили на размышление и даты: снимки, оказавшиеся на столе Николая, сделаны были в период с января по апрель тридцать шестого года.

– А у тебя что? – повернулся он к другу. – Какие числа указаны на снимках?

– У меня вообще: с сентября по декабрь 1935-го...

Трудно было представить себе, что по-настоящему важные материалы столько времени пролежали бы невостребованными. Ведь они с Мишкой оба знали, какова специфика фотоархива проекта «Ярополк». Пленка и фотобумага, которые использовались здешними фотографами, давали возможность зафиксировать тени за спинами – у тех фотографируемых, кто был безнадежно обречен, подобно Сергею Мироновичу Кирову в ноябре 1934 года. И на карточках, лежавших на столах у стажеров, запечатлены были люди, над которыми пресловутый ангел смерти занес уже свой меч: астральные «коконы» за их спинами имели цвет от темно-серого до густо-черного. Из чего следовал вывод, что многие из них до июля 1936 года уже и не дожили.

– Какого же черта их снимали, если они никому не нужны? – сердито пробормотал младший лейтенант госбезопасности, а затем сердце его вдруг ёкнуло, пропустило положенный удар и переместилось куда-то ближе к горлу.

Снимок, выпавший из очередного конверта, оказался одиночным – и совсем не таким, как остальные. Цвет бумаги, на которой его отпечатали, был не бледно-сиреневым, как у других карточек, а обычным, желтовато-белым. Видимо, некто, заснявший объект, не состоял на службе в секретном проекте, а являлся самым обычным фотографом. Но вместе с тем за спиной у человека на «не лубянской» карточке присутствовала всё та же тень. Разве что, цвет её был чуть бледнее, чем у остальных.

– Не ошибся Смышляев... – прошептал Коля беззвучно.

Неизвестный фотограф запечатлел мужчину лет сорока пяти, русоволосого, с гладкой прической, с не совсем правильными чертами идеально выбритого лица и светлыми глазами. Мужчина, облаченный в темный костюм и белую рубашку с галстуком, стоял в помещении, напоминавшем театральный гардероб (одной рукой он опирался вроде бы на гардеробный парапет), а за спиной его, чуть слева, находилось зеркало. И у зеркального двойника русоволосого театрала виднелось за плечами расплывчатое пятно, которое чей-то наметанный взгляд мгновенно высмотрел. Впрочем, для тех, кто не знал, в чем дело, и никогда не слышал об астральных проекциях, пятно это выглядело бы как заурядный фотодефект, не более того.

Коля перевернул карточку, обнаружил шифр (соответствовавший персоне средней значимости) и прочел дату: 5/II.1936.

Сфотографированного мужчину Скрябин видел прежде воочию: на театральной сцене. Тот играл роль судьи в «Пиквикском клубе»: спектакле, поставленном по роману Чарльза Диккенса во МХАТе. Актера в белом судейским парике, более известного всем в ипостаси писателя и драматурга, звали Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

Понял Скрябин и то, что означает дата: пятое февраля нынешнего года. В этот день он – благодаря контрамарке, раздобытой для него отцом, – смог попасть в Художественный театр на первую генеральную репетицию пьесы Булгакова «Мольер». Отец тогда поворчал немного на Колю: зачем идти на генеральную, когда и сам спектакль вот-вот выйдет? Однако у Скрябина возникло противненькое предчувствие: что на спектакль-то он может и не попасть. И если он ошибся, то совсем не намного.

И сейчас под недоуменным взглядом друга Николай сорвался с места и ринулся к стеллажам.

4

Конверт с шифрованной надписью, аналогичной той, что имелась на фотоснимке Булгакова, Коля нашел на одной из средних полок. И, к своему изумлению, обнаружил там еще несколько десятков фотографий, сделанных профессионально (то есть, отпечатанных на загадочной бумаге с сиреневым оттенком). На этих снимках стояли уже более поздние числа: они датированы были мартом, апрелем и маем 1936 года. Вероятно, та карточка, где драматург позировал в театральном гардеробе, вначале не была воспринята всерьез. Для её проверки решили провести соответствующее расследование, а про саму исходную улику забыли, оставив её пылиться в конверте с неходовыми фотоснимками.

С нужной папкой в руках Николай вернулся за свой стол. И даже не стал прятать её от Мишки, который, поднявшись, подошел поближе и принялся разглядывать содержимое папки вместе с другом.

Фотографии, запечатлевшие знаменитого «мхатчика», были двух сортов. Некоторые оказались самыми обычными. И на них, несмотря на все ухищрения секретной лаборатории, никаких признаков «смертной тени» за спиной у Михаила Афанасьевича не выявилось. Таких снимков, к Колиной радости, оказалось большинство.

Но обнаружились в картонной папке и другие, нехорошие, карточки – где серый кокон явственно выглядывал из-за плеча безукоризненно одетого светловолосого мужчины.

Повернув и те, и другие снимки оборотной стороной вверх, Коля начал сравнивать даты. И был совсем уж обескуражен: числа, когда астральный ангел смерти появлялся за спиной у Михаила Афанасьевича, и числа, когда «ангел» исчезал, хаотически чередовались между собой! Вот – писатель и драматург выглядел как человек, у которого имеются неплохие шансы прожить еще немало лет, а уже на следующий день он становится почти гарантированным кандидатом на переселение в лучший мир. Через два дня – снова все в порядке, и так – несколько дней подряд, а затем – вновь появляется темно-серый кокон… Мало того: Скрябин обнаружил две фотокарточки, датированные одинаковым числом, на одной из которых объект был в одиночестве, а на другой – со своим астральным двойником.