Артефакт, который в этом ящичке хранился, Скрябин заполучил около года назад – нашел его в физической лаборатории той самой крымской школы, где училась девочка-пирокинетик. И решил изъять находку как вещественное доказательство, хоть и понятия не имел тогда, для чего служит находившийся в краснодеревном ящике странный прибор. Он походил на морской хронометр – из которого явно был переделан; однако время он не показывал.

Назначение прибора Скрябин понял только тогда, когда ему удалось раздобыть одно эмигрантское издание: альманах «Белое дело» с материалами о белогвардейской обороне Крыма, собранными бароном Врангелем.

– Ну, Григорий Иванович, – обратился Николай к следователю прокуратуры, который сидел от него через стол на колченогом табурете, – пора нам откровенно поговорить. – И Скрябин поглядел на «хронометр»; он загодя завел его с помощью специального ключика, так что теперь прибор издавал отчетливое тиканье.

Циферблат прибора был поделен не на двенадцать секторов, а всего на четыре. Два противоположных – между 11-ю часами и 1-м часом и между 5-ю и 7-ю часами соответственно – имели сделанные черной тушью надписи «правда» и «ложь». А два промежуточных между ними – не обозначались никак, лишь закрашены были серой краской. К циферблату не туго крепилась одна-единственная большая стрелка – когда-то наверняка служившая минутной на морском хронометре и сейчас находившаяся в одном из серых секторов.

Этот прибор Петр Николаевич Врангель описал в главе IV своих мемуаров – где речь шла о событиях, случившихся в Крыму в 1920 году.

«Однажды мне доложили, – писал черный барон, – что в числе записавшихся на прием имеется инженер-механик флота, желающий доложить мне о сделанном им изобретении, могущем иметь большое значение в настоящих условиях войны. Изобретатель не считал возможным ознакомить со своим секретом кого-либо другого, кроме Главнокомандующего. Я принял его. Это был молодой еще человек, симпатичный с болезненным лицом. Он, видимо, несколько волновался. Я предложил ему сесть, сказал, что слышал о его изобретении и желал бы знать, в чем оно заключается.

– Ваше превосходительство, я не позволил бы себе беспокоить Вас, ежели бы не думал, что мое изобретение может быть Вам полезно, особенно теперь, когда Вам должно быть так трудно, кругом предательство и измена, ни на кого положиться нельзя. И вот тот простой прибор, который я изобрел, может оказать Вам огромную услугу. Прибор этот нечто вроде компаса. Вы можете незаметно закрепить его в Вашем письменном столе. Вы ведете беседу с каким-либо лицом и это лицо Вам мало известно. Вы незаметно нажимаете кнопку прибора и стрелка автоматически укажет Вам на циферблат, кто именно перед вами: германофил или приверженец Антанты, большевик, кадет или монархист. У меня тут и чертежи прибора…»[1]

И выходило, что инженер-механик в самом деле сконструировал такой прибор! Причем усовершенствовал его так, чтобы можно было четко определять, врёт ваш собеседник или говорит правду. А если уходит от правды – то насколько далеко.

– Для протокола – назовите вашу фамилию, имя, отчество и род занятий, – сказал Скрябин.

– Петраков Григорий Иванович, следователь районной прокуратуры.

И стрелка прибора качнулась к сектору «правда», подтверждая: визави Скрябина действительно являлся следователем. Но перед этим – при произнесении Петраковым своей фамилии, – она резко метнулась на сектор «ложь», а его имя и отчество прибор оцененил на уровне «серой зоны».

«Вот те на!.. – подумал Николай. – Либо устройство забарахлило, либо…»

Он сделал пометку в своем блокноте, а затем спросил:

– Вы знали о том, что освежеванные нынче ночью коровьи туши окажутся в погребе вашей матери?

– Догадывался… – буркнул Григорий Иванович.

И прибор подтвердил: на сей раз он не солгал.

– Их туда доставили нави?

– Они – кто же еще…

Стрелка прибора осталась на секторе «правда».

– Этими тварями управляет ваша мать?

На сей раз Григорий Иванович минуту-другую помолчал, потом проговорил:

– Когда-то она могла управлять ими – отчасти. Полную власть над ними никто не возьмет. А теперь они почти совсем перестали ей подчиняться.

Стрелка «хронометра» не сдвинулась ни на миллиметр, так и застыв на «правдивом» секторе. Хотя – Григорий Иванович мог считать, что говорит правду.

– Кто же, в таком случае, служит Макоши и управляет навями? – спросил Скрябин. – Может, вы сами?

– Я быть жрецом Макоши не могу. Мужчины ей служить не способны. Но этими кто-то здесь и впрямь руководит – как я об этом и писал. Только я не знаю, кто.

Правдивость слов Григория Ивановича снова подтвердилась, и Николай задал еще один вопрос:

– А кто надоумил вас написать письмо в НКВД?

– Никто, я сам так решил, – ответил Петраков.

И на сей раз стрелка прибора резко переместилась на сектор «ложь».

6

Слухи летят быстрее птиц, и жители Макошина к десяти часам утра уже все как один были в курсе нового нападения на коровник. И деревенский магазинчик с вывеской «Сельпо» с самого открытия атаковали колхозницы, мигом скупившие весь наличный запас поваренной соли. Хотя две килограммовые пачки умная продавщица всё-таки припрятала – для себя и для жены председателя колхоза, Антонины Кукиной. Которая, однако, за солью не пришла. У неё имелись дела поважнее: поиски пропавшего мужа.

Антонина знала о предстоявшей засаде в коровнике, но в тот момент, когда там прозвучали выстрелы, уже спала. А сон у сельских жителей, измотавшихся за день на работе, весьма крепок. Только утром она обнаружила, что мужа дома нет, и побежала по инстанциям. В коровнике Кукиной указали на подозрительное пятно, украсившее ступени крыльца. В правлении колхоза жене председателя доверительно сообщили о том, что колхозная полуторка исчезла куда-то вместе с шофером – и парторгом Сурковым. А когда председательша сунулась было в здание сельсовета, то нашла его запертым. Так что Антонина Васильевна имела все основания сходить с ума от беспокойства.

Впрочем, беспокойство в Макошине охватило не только женщин. Представители мужского населения также не проявляли восторгов по поводу исчезновения председателя и парторга. А потому небольшая делегация – в количестве шести человек – отправилась к дому Петракова, который, по всеобщему разумению, являлся сейчас законным представителем районной власти. Однако ни самого Григория Ивановича, ни его популярной в селе матушки они отыскать не смогли.

Новость о пропаже следователя быстро долетела и до ушей строителей из поредевшей бригады, с которых Григорий Иванович взял подписку о невыезде. Узнав, что прокурорский работник сам исчез невесть куда, строители всерьез призадумались: а не воспользоваться ли им ситуацией и не рвануть ли из Макошина, пока не поздно? Но – возникла загвоздка. Дождь, начавшийся ранним утром, переставать явно не собирался, а идти пешком по размытой дороге – шесть километров только до шоссе! – мужикам было как-то неохота. И плыть по Оке на лодке они дрейфили: слишком уж много разговоров слышали о речных мертвушках.

А пока обитатели села метались, переживали и терзались сомненьями, под пеленой непрекращающегося ливня происходило еще одно никем не замечаемое действо.

Вдоль берега реки по мокрому песку пляжа сам собой перемещался джутовый мешок. На вид – самый обычный, емкостью в пятьдесят килограммов, вроде тех, в какие засыпают картошку или сахарный песок. Однако под грубой тканью явно находилось что-то иное. Мешок оставлял за собой на песке глубокую борозду, которую, правда, почти сразу размывало дождем. А справа и слева от мешка в песок впечатывались оттиски – то ли каких-то веточек, то ли четырехпалых куриных лап. Впрочем, и эти следы быстро смывало дождевыми струями.

В том месте, куда мешок дополз, на берегу лежала перевернутая кверху днищем старая рыбацкая лодка. Возле её левого борта и сосредоточились следы-веточки, так что казалось: целый выводок невидимых кур топчется там. И эти куры сумели лодку чуть приподнять – чтобы в образовавшийся зазор пролез упакованный в джутовую ткань предмет.