2

Чтобы оставить в лесу свой знак-автограф, убийце пришлось применить изобретательность и смекалку. Склон оврага не предназначался для графических экзерсисов. Но этот хитроумник нашёл выход: повесил на один из кустов боярышника, что росли вдоль оврага с обеих сторон, небольшую грифельную доску. Такие используют, обучая письму первоклашек.

Висела она не на шнуре и не на шпагате, а на самой настоящей велосипедной цепи. Несомненно, имитатор изучил это место заранее и в полной мере использовал попавшиеся ему на глаза подручные средства: на берегу Комаровской речки лежал покрытый ржавчиной велосипед, вмерзший искореженным передним колесом в лёд. Кто-то явно сверзился на нём в овраг, и машина оказалась разбита настолько, что её даже не стали вытаскивать. Впрочем, велосипедный звонок с руля всё-таки пропал. Может, сам хозяин его забрал. Или кому-то из местных ребятишек он приглянулся.

А вот на грифельную доску никто не позарился. И на её чёрной поверхности красовались теперь не ученические прописи, а тот самый – ставший уже ненавистным Скрябину – символ.

Пока Николай, Миша и Лара рассматривали этот рисунок, а заодно – и его смутное отражение в поверхности речного льда, Самсон бочком подобрался к мертвецу. И, аккуратно взяв его за плечи, повернул лицом вверх.

Как ни странно, при виде черт убитого первой обрела дар речи Лариса Рязанцева.

– Это не ваш сотрудник, – констатировала она. – В смысле – не один из тех троих, кто вошёл в число основных подозреваемых.

Но они и сами уже всё поняли. На склоне оврага лежал – с лицом, искаженным смертной мукой, но всё равно вполне узнаваемым – человек с фотографии, доставленной Андреем Назарьевым: Никита Иванович Озеров, собственной персоной.

– Вот и Комаровский овраг в полной мере разъяснился, – проговорил Миша Кедров. – Аналогичные раны – удар тяжёлым предметом в затылочную часть головы – наносил своим жертвам Комаров-извозчик. Он же – шаболовский душегуб. Я помню: нам в университете показывали фотографии на занятиях по криминалистике.

– Ничего не разъяснилось! – Лара даже слегка задохнулась от возмущения. – Разве вы, Михаил, сами не видите: здесь modus operandi совсем другой! Не такой, как у нашего имитатора! Ведь Василия Комарова расстреляли по приговору суда, а не...

Она вдруг осеклась на полуслове и перевела взгляд на Николая; в серых глазах девушки читалось недоверие, уже перемешанное с осознанием.

Скрябин кивнул:

– Всё верно! Наш палач-имитатор и собирался его расстрелять. Поставил на край оврага. Сам встал позади него – вероятнее всего, с пистолетом «ТТ» в руках. Наверняка этот негодяй позаимствовал оружие в НКВД. Но кое-чего он не учел. Приводить в исполнение смертные приговоры поручали людям, специально обученным и не подверженным сантиментам. А наш имитатор только вчера впитал в себя часть личности Степана Глебова – человека религиозного и наверняка знавшего про постулат «не убий». Вот самозваный палач и промазал: попал Никите Озерову не в голову, а в корпус. И тот, раненный, попытался от него уползти, когда упал в овраг. Положение тела явственно об этом свидетельствует. Вот тогда-то палач и сменил свой modus operandi: стал действовать как Комаров-извозчик.

Выговорив последнюю фразу, Николай ощутил нехороший холодок в области солнечного сплетения, как будто ему в диафрагму вкололи целый шприц новокаина. А в тыльные стороны его ладоней словно бы вонзились тысячи мелких иголок. Дело, которое он вёл минувшим летом – о ледяном призраке – мгновенно вспомнилось старшему лейтенанту госбезопасности. Тогда же ему довелось столкнуться и с шаболовским душегубом – в его посмертной ипостаси. И было одно обещание, которое Николай опрометчиво дал...

А Самсон Давыденко, будто прочитавший мысли Николая, недоверчиво хохотнул:

– Это что же получается? Шаболовский душегуб возвратился с того света?

Скрябин поморщился и отвернулся при этом его вопросе, а Миша Кедров явно погрузился в какие-то свои размышления. Так что ответила Самсону Лара:

– Не во плоти, конечно. Но, похоже, он перехватил контроль над телом своего, условно говоря, реципиента.

Давыденко смачно выругался, тут же хлопнул себя по губам и виновато покосился на Лару. Однако затем не выдержал – продолжил материться, только беззвучным шепотом.

И тут, наконец, Кедров озвучил свои мысли.

– Что-то у нашего шустрика случилось непредвиденное. И я не имею в виду то, что он не принял в расчёт эманации Степана Глебова. Думаю, возникло что-то ещё, сверх того. И потом: чем он проломил жертве череп? Где орудие убийства?

3

Если бы лейтенант госбезопасности Кедров знал, что на все его предположения и вопросы ответ был один и тот же!

Николай Скрябин верно представил себе картину преступления. Тот, кого он именовал шустриком, привёл Никиту Озерова к краю Комаровского оврага, но не выстрелил в него упор, хотя и мог это сделать. Нет, он знал: исполнители приговоров так не поступали. А ему требовалось воспроизвести их действия более или менее точно.

Когда Озеров встал там, где нужно было, палач – шагов с пяти – в него выстрелил. И попасть он хотел именно в затылок! Причём Скрябин не ошибся, предположив, что стрелял имитатор из «ТТ», который когда-то, во время службы в НКВД, являлся его табельным оружием. Однако Николай не мог знать того, что «шустрик» прежде ни разу из пистолета не стрелял. Занятиями в тире в своё время манкировали многие сотрудники «Ярополка» – не он один. А в последующих деяниях пистолет ему ни разу не понадобился. И вот – то ли у «ТТ» сбился прицел, то ли имитатор оказался совсем уж бездарным стрелком, но только с пяти шагов он по своей цели промазал. Пальнул в белый свет как в копеечку! А, может, и вправду рука у негодяя дрогнула из-за майора Глебова – который в палачи ни за что не пошёл бы.

Озеров, хоть и подвергся специфическому воздействию, при звуке выстрела вздрогнул, начал оборачиваться. Так что палач, боясь запороть всё окончательно, дважды пальнул ему в спину. И на сей раз всё-таки попал.

Никита Озеров стал заваливаться вперёд, однако не носом в землю, как падают убитые, а выставив перед собой руки. И, скатившись в овраг, начал громко стонать. Палач кинулся за ним следом – прямо сквозь колючие кусты, держа пистолет наизготовку. А потом – увидел это. И что-то внутри него словно бы переломилось, как ломаются скрученные жгутом колосья пшеницы в руках ведьмы. Одна его часть всё ещё хотела выстрелить Озерову в затылок. Но другую его часть будто рыболовной леской потянуло на дно оврага, куда шустрик и скатился кубарем.

Предмет, от которого он не мог оторвать взгляда, был небольшим, круглым и зеркально блестел в лучах низкого декабрьского солнца. Находился он на руле поломанного велосипеда, частично ушедшего в речку: никелированный звонок, никем, как ни странно, не украденный.

В его сияющей выпуклой поверхности палач узрел отражение собственного лица – которое внезапно представилось ему совершенно чужим, как если бы никогда прежде он его не видел. И ещё – он рассмотрел в поверхности звонка нечёткое отражение белого рисунка, нанесенного на чёрную, подвешенную к кусту боярышника, доску. Вторичное отражение: никелированный предмет воспроизвел его абрис, отзеркаленный до этого ледяной коркой, что сковала Комаровскую речку.

В этом двойном отражении что-то крутилось несколько мгновений – словно кадры киноплёнки. Ни одного из них палач толком не сумел разглядеть, но отчего-то все они показались ему знакомыми.

И, едва это кино закончилось, человек с пистолетом сделал то, чего уж точно не планировал: переложил «ТТ» в левую руку, а правой рукой быстро, в три поворота, свинтил звонок с велосипедного руля. После чего вернулся к Озерову, всё ещё стонавшему и пытавшемуся куда-то ползти.

– Кому повезёт, у того и петух снесёт, – выговорили уста субъекта, которого Николай Скрябин окрестил шустриком. – А вот тебе, друг ситный, не повезло!