— А вот и нет! — воскликнула Зина с торжеством; а ещё — в голосе её Иванушка услышал нескрываемую гордость. — Маша — Марья Викентьевна Добротина — поняла: эта записка — обман и ловушка. Пока не знаю, каким образом она к Марье Добротиной попала. Может, она пишет об этом в своём дневнике — надо будет почитать повнимательнее. Но Маша потому и сохранила её, что разглядела на ней вот это.

И девушка, повернувшись к пыльному кухонному окошку, показала Ивану и его маменьке листок с запиской на просвет.

Купеческий сын обладал отменным зрением. Так что ему даже наклоняться не пришлось, чтобы разглядеть бледно-лиловый водяной знак на бумажном клочке. Неполный — частично оторванный. Однако и того, чтобы оставалось: дуб, идущий под ним медведь, крепость с въездными воротами — вполне хватало, чтобы безошибочно узнать герб князей Гагариных.

Илья Свистунов поневоле припомнил письмо, которое прислал на днях Пётр Эзопов его матери Ольге Филипповне — своей родной сестре. Прислал не откуда-нибудь, а из Италии — из Неаполя, куда он прибыл вместе со своей законной женой Софьей Кузьминичной Эзоповой, в девичестве — Алтыновой. И не только с нею, как понял уездный корреспондент из письма, которое показала ему матушка.

«Спешу тебе сообщить, дорогая Оленька, — писал Пётр Филиппович, — что путешествие наше прошло благополучно. Невзирая даже на то, какой спутник сопровождает негласно мою супругу и меня. Собственно, ради этого самого «спутника» мы с Софьей и предприняли свое путешествие. Как тебе памятно, быть может, из истории и географии, близ Неаполя располагается легендарный вулкан Везувий, который уничтожил когда-то Помпеи и Геркуланум — вместе с их злосчастными жителями. Так вот, на склоне этого самого вулкана бьёт родник, вода коего, согласно здешним преданиям, обладает удивительными свойствами. Считается, будто с её помощью можно творить подлинные чудеса: обретать способность жить, не старея, и даже мёртвых возвращать к жизни — пусть и мнимой. А ещё — при посредстве сей водицы знающие люди могут совершать обряды, сводящие на нет последствия тёмного колдовства. И, благо племянник мой Иван снабдил меня в дорогу некой секретной книгой, я намерен это последнее действие на склоне Везувия и произвести: поместить нашего с Софьей спутника в воды родника и прочесть при этом особое заклятье из той книжицы. Возымеет ли это нужно действие — не рискую предсказывать. Но, если да, жди, дорогая сестра, моего скорого возвращения!»

И вот теперь Илья Григорьевич лицезрел явные свидетельства того, что не только вода, порождённая зловещим Везувием, способна обеспечивать людям вечную молодость. Ну, или нечто подобное. В том, что вечным не бывает ничто, Свистунов давно и твёрдо уверился.

— Уж не знаю, что вы там затеяли в своём вояже, дядя, но вам бы поглядеть, какие дела в Живогорске творятся! — произнёс он чуть ли не в полный голос.

Однако перед алтыновский доходным домом творился сейчас такой шалман, что никто этих слов услышать не мог. Громко и надсадно отдавали команды пожарные, спускавшие постояльцев из окон. Вскрикивали и ахали дамы, путаясь в длинных юбках и цепляясь ими за перекладины приставных лестниц. Бранились, не стесняясь, мужчины. А из глубины доходного дома летели звука, напоминавшиеся звон разбиваемой посуды и треск ломаемой мебели. И, коль скоро через парадные двери никого не выводили, логично было предположить: из коридоров доходного дома волкулаки никуда не делись. Страшно было представить, в какие убытки вгонит господ Алтыновых всё происходящее!

Впрочем, купеческое имущество наверняка было застраховано. Уж Митрофан Кузьмич Алтынов о том порадел. Но как же некстати вышло, что он именно в эти дни невесть куда запропал. Как пригодились бы сейчас Живогорску и мудрость его, и авторитет! Да и сыну его Ивану…

Однако последнюю мысль уездный корреспондент додумать не успел: его будто ударило что-то по затылку.

— Спутник! — он едва и это слово не произнёс в полный голос, но затем снова перешёл на беззвучный шёпот, хоть услышать его по-прежнему никто не мог. — Уж не он ли отправился в Италию вместе с дядей и его женой — своей сестрой Софьей? Ведь время его исчезновения в точности совпало с их отъездом!

Но и эту мысль довести до завершения Илья Григорьевич не сумел. Ибо его отвлекло новое зрелище. Точнее, новые действующие лица, возникшие на сцене.

Пожарный в робе и двойник деревянного ангела уже усадили Огурцова на одну из подвод, что съехались к доходному дому Алтыновых. Причём Денис Иванович тотчас принялся шарить вокруг себя руками, словно и вправду ослеп. А красавчик Ангел уже отошел от него на пару шагов — явно закончил инструктировать исправника. Вот тут-то на площадь, запруженную народом, и выскочил запыхавшийся мальчишка лет четырнадцати на вид. Облачен он был в форму гостиничного посыльного и в одной руке действительно нёс посылку: пакет из коричневой манильской бумаги, на самом дне которого лежало что-то не особенно тяжёлое.

«Не может быть!» — только и подумал Илья Григорьевич.

А мальчишка уже подбежал к загадочному Ангелу, сунул свой пакет ему в руки и быстро что-то зашептал, чуть приподнявшись на цыпочки. Так, чтобы говорить собеседнику в самое ухо.

Свистунов непроизвольно подался вперёд — хотя со своего места он уж точно ничего не сумел бы расслышать. И тут следом за посыльным на площадь перед гостиницей выбежал ещё один мальчишка: младше летами. Этого ребёнка — лет примерно десяти — Илья Свистунов знал. То был Парамоша, сын алтыновского садовника Алексея и жены его, кухарки Степаниды.

Юный сын садовника покрутил головой, осматриваясь. А потом без видимой охоты — с каким-то обречённым выражением на лице — двинулся к подводе, на которой восседал исправник Огурцов. Стоявший неподалеку Ангел заметил Парамошу — повернулся к нему всем корпусом. И то же самое сделал мальчишка-посыльный — принесший сюда пакет, в котором наверняка лежал старинный кушак, разорванный надвое.

Зина едва смогла поверить своим ушам, когда Татьяна Дмитриевна воскликнула со смешком:

— Ай да князь Михайло Дмитриевич! Обеих сестёр-близняшек с приплодом оставил!

Но, похоже, госпожа Алтынова о собственных словах тут же пожалела: потупилась, и бледные её щеки слегка порозовели.

А Иван покачал головой:

— Не понимаю! Ну, допустим, в охотничьем доме Елена Гордеева не поняла, кто с нею был. И не догадалась, что понесла она от князя. Но неужто потом она с Ангелом-псаломщиком не переговорила обо всем случившемся! Не рассказала, что у неё родился сын? Ведь Ангел этот мгновенно ей бы заявил, что ту записку он не писал! Тогда всё разъяснилось бы. И, глядишь, эта Елена-не-Прекрасная не стала бы проклинать потомков ненавистного ей князя. Пожалела бы собственного сына!

Маменька Иванушки вскинулась и снова подала голос:

— Так ведь она же подкинула ребёнка в дом священника! Отказалась от родного дитяти. Стыдно ей было в таком сознаваться. И не была она чадолюбива — это же понятно. Так что могла опасаться: любовник заставит её забрать сына у Добротиных. А она этого явно не желала.

Зина подумала про себя: а не свой ли собственный стыд описывает Татьяна Дмитриевна? Ведь и она позволила мужу лишить её общения с единственным сыном, когда ей вздумалось укатить в Москву с любовником — Петром Эзоповым. И, может, вполне справедливо оказалось, что Петр Филиппович решил теперь с нею порвать и воссоединиться с законной женой?

Однако от подобных мыслей краска смущения залила уже Зинино лицо: девушка сама это ощутила. И поспешно произнесла — чтобы Ванечка не обратил внимания на то, как сильно она покраснела:

— Но что же князь-то Михайло Дмитриевич? Обоих своих незаконных детей бросил? А, главное: как он мог завести шашни с сестрами-близнецами? Ведь это же… — Зина замялась, подыскивая подходящее слово, потом сказала: —…противоестественно.