Когда он приблизился к телеге настолько, что мог расслышать разговор исправника с Парамошей, то сперва до него долетело окончание фразы, произнесённой мальчиком:

— Да вы и сами всё поняли бы, если бы его увидели, ваше благородие!

— Увидел?! — взревел исправник так страшно, что все, кто находился рядом, повернули головы в его сторону. — Я — увидел бы?!

И он сунул руку в чёрную кожаную кобуру, висевшую у него на боку. Парамоша в ужасе отпрянул назад, а Свистунов, напротив, рванулся вперёд — уже собираясь схватить за руку начальника уездной полиции. Но — делать этого ему не пришлось. Пальцы исправника сомкнулись, не ухватив ничего: полицейского револьвера в кобуре не оказалось. И корреспондент «Живогорского вестника» мимолетно подумал: повезло мальчишке!

Вот только сам Парамоша стоял от исправника с левого бока. И не взял в толк, что Денис Иванович куда-то своё оружие задевал. Сын садовника внезапно сгорбился и зарычал — самым форменным образом. А затем взял, да и рухнул на четвереньки.

— Огурцов, прекратите пугать ребёнка! — заорал (Ангел-псаломщик) тот господин, который беседовал с посыльным.

Голос его был грозен, однако предупреждение запоздало. Парамоша, так и стоя на четвереньках, крутанулся на месте, будто пёс, который хочет ухватить зубами собственный хвост. И Свистунов увидел: одновременно с этим тело мальчика не то, чтобы уменьшилось… Нет, скорее оно вдруг деформировалось: руки и ноги согнулись под несвойственными для человека углами к туловищу, а само туловище выгнулось подобием короткого коромысла. Но главное: трансформацию начала претерпевать голова мальчика — укорачиваясь по вертикали, удлиняясь по горизонтали.

Не только сам Свистунов, но и все, кто находился радом, смотрели на происходящее, будто остолбенев. Включая даже и Ангела-псаломщика. Один только мальчишка-посыльный глядел в землю — не на преображения Парамоши. И уездный корреспондент увидел, как по телу гостиничного служащего пробегают судороги; даже одежда не могла этого скрыть.

А вот Парамоша от своей одежды и обуви внезапно избавился. Его рубашка, суконные штаны и ботинки остались лежать на тротуаре. А из-под этого облачения внезапно выпростался… Не ребёнок десяти лет: волчонок, при виде которого ахнули и бывалые пожарные, и работники доходного дома, выбравшиеся наружу, и спустившиеся по лестницам из окон постояльцы. Илья Григорьевич не разбирался в звериных особенностях, но предположил: в природе волчку такого размера было бы месяцев семь или восемь от роду.

Тот, кого Свистунов именовал про себя Ангелом-псаломщиком, подался вперёд, как будто хотел закрыть собой (Парамошу) юного волка — сделать его невидимым для любопытных взоров. Но тут раздался новый потрясённый вздох. И Свистунов, повернув голову, понял, что его вызвало.

Мальчишка-посыльный, стоявший всего в паре саженей от новоявленного волчонка, начал свою собственную метаморфозу. Однако она у него протекала иначе, нежели у Парамоши. Сынок садовника лишь в последний момент покрылся рыжеватой шерстью — повторявшей оттенком светло-русый цвет его волос. А вот второй юный волк обрёл звериную шкуру даже раньше, чем опустился на четвереньки: ещё стоя на двух (нижних лапах) ногах, он стал превращаться в белого волка-альбиноса. Поскольку и в человечьем обличье являлся блондином.

Послышался разноголосый женский визг. Какой-то мужчина прокричал: «Доктора, доктора!» То ли жена его упала в обморок, то ли он считал, что медицинская помощь вернет человеческий облик двум юным волкулакам. А каурая кобылка, впряженная в телегу, на которой сидел исправник, при виде волчат издала паническое ржание. И прянула в сторону так резко, что подвода накренилась, едва не опрокинувшись набок. И Денис Иванович Огурцов, нелепо взмахнув руками, усидеть на месте не сумел: сверзился на тротуар.

Приземлившись, он тоже оказался на четвереньках. Так что должен был отбить себе о брусчатку и ладони, и колени. Однако совсем не похоже было, что ослепший исправник испытал боль. Верхняя его губа вздёрнулась, открывая крупные желтоватые зубы, и Денис Иванович издал рыкание до того страшное и угрожающее, что Свистунов невольно отступил на шаг. Да и все, кто находился рядом, попятились — включая и двух новоявленных волчат. Один лишь Ангел-псаломщик сделал обратное: шагнул к исправнику. И простёр к нему руку, словно давая знак оставаться на месте.

Но, конечно, Огурцов мог этот жест проигнорировать, даже если бы увидел. А уж, будучи незрячим, он и вовсе не мог среагировать на него. Он крутанулся на месте — точь-в-точь как Парамоша незадолго до этого. И трансформация Дениса Ивановича оказалась почти мгновенной: уездный корреспондент не успел ещё сделать пары вдохов и выдохов, а из-под осевшей груды форменной одежды уже выбирался пегий волчара: матерый, широкий в кости, с огромной лобастой башкой.

«Это словно пожар, — мелькнуло в голове у Ильи Григорьевича. — Как там декабрист Одоевский ответил Пушкину: из искры возгорится пламя?» И Свистунов с трудом подавил рвущийся наружу нервический смех.

А громадный волчара издал между тем новый рык, запрокинул морду, и ноздри его затрепетали. Лишенный зрения, он явно пытался иным способом кого-то отыскать. И тут уж люди, собравшиеся на площади, не стали дожидаться, что там ещё возгорится. Крича, бранясь, расталкивая друг друга, они все ринулись врассыпную. Мужчины не уступали дорогу дамам. Дети удирали, позабыв про матерей. Женщины бежали, подобрав юбки выше колен — плюнув на все приличия. А красавица-попадья Аглая Тихомирова мчалась чуть ли не впереди всех.

И только городские пожарные не сплоховали. Струя из брандспойта ударила матерому волку в бок, отбросила его в сторону. Так что перекинувшийся в зверя исправник отлетел чуть ли не к самой стене доходного дома.

В то же миг двое волчат — будто лишь этого момента они и дождались — кинулись наутёк: по Миллионной улице, от площади прочь. Впереди бежал (Парамоша) рыжеватый волчонок; следом за ним скачками несся альбинос: бывший гостиничный посыльный.

На Илью Григорьевича никто не смотрел. И уездный корреспондент сделал то, чего еще мгновение назад не планировал: запрыгнул на подводу, с которой только что свалился (исправник) серый волкулак.

— Н-н-но! Пошла! — Илья Григорьевич схватил вожжи и ударил ими кобылу по каурым бокам.

Напуганная до полусмерти лошадка тотчас же рванула с места — только копыта её дробно зацокали по брусчатке. В той стороне, куда удирали волчата, на площади никого не оказалось. И уездный корреспондент беспрепятственно направил телегу следом за двумя юными беглецами, мчавшими по Миллионной туда, где находилась редакция «Живогорского вестника».

Иван Алтынов решил: Басурмана они с Зиной оставят саженей за полста от погоста: в Духовом лесу. И купеческий сын привязывать своего ахалтекинца не стал — просто бросил поводья на ближайший куст малины. С таким расчетом, чтобы гнедой жеребец в любой момент мог сорваться с места.

— Мы не знаем, кто станет поджидать нас возле склепа, Зинуша, — сказал Иванушка своей невесте, когда они спешились. — А твой способ — он может и не сработать, если встречающих окажется чересчур много. И делать пробу без крайней необходимости нельзя! Нам нужно, чтобы тот, на кого я надену перстень с гербом, оставался зрячим.

Зина лишь кивнула с громким вздохом:

— Твоя правда! Иначе как он укажет нам дорогу к папеньке?

Девушка выглядела совершенно опустошенной. Давеча, когда она прокричала возле охотничьего дома: «Дурной глаз, не гляди на нас!», то словно бы вложила в этот возглас все свои душевные силы. И теперь Зина стояла, держась за стремя Басурмана, хмурилась и, казалось, прислушивалась к каким-то звукам, которые она одна могла слышать. Иванушка пожалел, что не убедил её остаться с его маменькой: не ездить на Духовской погост. Девушка и без того совершила больше, чем было доступно обычному человеку: Иван видел, что произошло с двумя кудлатыми волкулаками. Сразу после крика Зины лес огласился душераздирающим, заунывным звериным воем, в котором ужаса и ярости было поровну. И к этому звуку, летевшему как бы отовсюду, тотчас присоединилось предупредительное утробное гудение Эрика. Кот застыл возле крыльца: широко расставив лапы, вздыбив шерсть. Остроухую башку он поворачивал то вправо, то влево, и взгляд желтых глазищ Рыжего как будто говорил: «Не подходите, если жизнь дорога!»