А Дениса Ивановича Огурцова вместе с его городовыми Агриппина очень быстро выставила прочь. При этом Зина так странно смотрела на исправника, что Иван даже в своём нынешнем состоянии заметил это.

И, лишь когда в апартаментах остались только они трое, бабушка и внучка повернулись к своему гостю.

— Я смотрю, Иван Митрофанович, — проговорила Зинина баушка, подходя к нему и наклоняясь, чтобы вглядеться в его лицо, — ты сегодня где-то здорово расшибся. Да и вообще… — Она запнулась, слово бы в сомнении, однако потом всё же договорилась: — Какая-то скверность с тобой, похоже, приключилась! Давай-ка — выкладывай всё!

А сама Зина подошла сперва к клетке Горыныча и набросила на неё какой-то платок, хоть белый турман больше и не хлопал крыльями: успокоился, едва только ушёл исправник. Только потом девушка повернулась к Ивану, произнесла с укором:

— Отчего же ты не сообщил, Ванечка, что Валерьян сбежал из сумасшедшего дома? Ведь ты же знал об этом!

Купеческий сын вздохнул, посмотрел на свою невесту: поверх плеча Агриппины Ивановны. А затем выговорил — с поддельной иронией:

— Ты угадала, Зинуша: знал! И твоя бабушка права: пора мне рассказать вам обо всём, что приключилось. Только вы присядьте обе. История моя короткой не будет. А заодно и ты, милая, поведаешь нам, что не так с нашим исправником? Отчего ты смотрела на него, как волк на сани?

И тут же мучительно закашлялся, поперхнувшись собственными словами. Так что целых пять минут не мог потом говорить.

Пока Иван вёл рассказ о событиях минувшего дня, и пока Зина описывала, как выглядела правая рука исправника Огурцова, на Живогорск опустилась глубокая ночь. Однако сон, в который погрузились горожане, оказался тяжёлым и далеко не безмятежным. Некоторые, едва успев задремать, просыпались, разбуженные возней и звериными ворчанием, что доносились с улицы. Но мало кто решался встать с постели и выглянуть в окно; необъяснимый страх охватывал жителей города при этих звуках. А те, у кого хватало-таки духу поинтересоваться, что происходит снаружи, могли разглядеть только зловещие и словно бы вывихнутые силуэты. Невозможно было определить, кому они принадлежали: людям? зверям? воплотившимся бесам?

Но в большинстве всё же оказывались те из горожан, кто в эту ночь вовсе не мог сомкнуть глаз. Люди ворочались в кроватях, прикрывали головы одеялами, зажмуривались так, что у них сводило мышцы лица — ничего не помогало. Сон к ним не шёл. И отстраниться от звуков, которые долетали с городских улиц, им было не суждено. Однако среди бедолаг, страдавших бессонницей, имелось ещё меньше любопытных, чем среди тех, кого устрашающие звуки вырывали из объятий Морфея. Почти никто из них не решался даже высунуться из-под одеяла — не то, что подойти к окну и посмотреть на происходящее.

Но всё же и первые, и вторые могли считать себя счастливчиками: что бы ни творилось в Живогорске, они были в этом спектакле только зрителями или невольными слушателями. А вот уж тем, кто в ночной час осмеливался высунуть нос на улицу, действительно не посчастливилось. И число таковых измерялось уже не единицами — десятками. Тёплой ночью на исходе лета нашлось немало тех, кто не увидел повода оставаться дома — невзирая на все слухи, что наводнили город ещё накануне.

— Перламутровые ракушки… — в задумчивости произнесла Агриппина Федотова; Иван и Зина оба уже закончили говорить. — Считай: маленькие зеркальца…

Купеческий сын подумал при этом: «Зеркальца, в которых все отражения будут выглядеть перевернутыми». А вот Зину история о перламутровых зеркалах явно не взволновала: её ум, похоже, занимало иное. Продолжая потирать левую руку, она подошла к креслу, в котором Иванушка сидел, и велела:

— Покажи!

И он, ничего не спрашивая, протянул ей правую руку — на тыльной стороне которой всё так же краснело пятно размером с пятак. Иван удивился только, что Агриппину не напугало до дрожи известие о полученной им кровавой метке — а ведь он поведал и о своём волчьем отражении в ведре! Впрочем, она, вероятно, еще не поняла, что и её внучке досталась такая же отметина. А купеческий сын Алтынов — что же, он Агриппине Федотовой был пока не родственник. Да ещё и приходился внуком её старинному врагу!

О том, что тело Кузьмы Алтынова пропало из подвала, Иван упоминать не стал. Опасался, что это известие может вывести из равновесия даже Зинину бабушку — при всём её хладнокровии. Ведь, по мнению Иванушки, купец-колдун Кузьма Петрович потому и решил вернуться из мира мёртвых, что не мог упокоиться, пока по земле ходили его убийцы. А убийство купца первой гильдии именно баушка и осуществила — пусть и чужими руками.

Впрочем, тут же выяснилось: и в рассказе Иванушки, и в том, что касалось Зины, она поняла всё. Мрачно, но без всякого намека на панику, Агриппина проговорила:

— Ничего, внучка! Вижу, у тебя теперь — тот же знак, что и у твоего жениха. Но у вас обоих ещё есть время! Вспомни, что сказал тот волкулак перед смертью: сделаешься таким же, как я — когда день перестанет быть длиннее ночи.

Иванушку едва не подбросило в кресле. Он даже про усталость позабыл.

— День осеннего равноденствия! — Он хлопнул себя по лбу. — Ну, конечно!.

А вот Зина, не выпуская руки Иванушки, поглядела на свою бабку с укором и почти со злостью:

— Да, я помню, мы учили в гимназии: по нашему календарю равноденствие приходится на десятое сентября. А по европейскому — на двадцать второе. Меньше двух недель осталось!.. Ну, и много нам проку в такой отсрочке?!

Но вместо Агриппины ей ответил Иван:

— Прок есть! Я читал об таком в одной немецкой книге про вервольфов, только у меня из головы выскочило. Равноденствие — это время, когда силы Света и Тьмы равны. В космическом масштабе. А потом Тьма начинает брать верх. Потому-то дни после осеннего равноденствия обычно и считаются праздниками оборотней. Думаю, если мы сумеем до этого дня отыскать колдуна, который заправляет волкулаками — у нас будет шанс обратить вспять его проклятие! А главный здесь — наверняка тот тип, чей голос Валерьян слышал в парке при сумасшедших палатах.

А мысленно Иван прибавил: «Ну, а если проклятие окажется необратимым, я просто убью негодяя! Растерзаю, когда сам стану волком!» И соображение это принесло купеческому сыну странное, злобное удовлетворение.

— Бархатный баритон!.. — Зина отпустила, наконец, руку Ивана — снова принялась тереть пятно на собственном большом пальце. — Может, нас мог бы вывести на него тот, кому я отстрелила лапу… Ну, то есть — руку. Только мы ведь так и не попытались ничего о нем узнать…

Иван не сдержался — расплылся в довольной улыбке:

— Твой жених, Зинуша, не такой уж простофиля! Я ещё днём поручил Лукьяну Андреевичу навести справки обо всех подходящих одноруких: о ком достоверно не известно, когда и при каких обстоятельствах они лишились левой руки. Надеюсь, когда я вернусь домой, он мне уже подготовит перечень. И ещё — твой папенька, возможно, сумеет нам в этом деле помочь. Вдруг этот волкулак — житель одной из окрестных деревень? А отец Александр частенько ведь совершает по ним пастырские поездки. Он мог бы легко и не вызывая подозрений расспросить местных жителей о подозрительных инвалидах.

Зина издала неуверенный смешок:

— Да, хочешь — не хочешь, а папеньку придётся в это дело посвятить. Он и вправду может нам помочь. И, кстати, — она повернулась к Агриппине Ивановне, — как там папенька и маменька поживают? Ты ведь мне так и не рассказала, как прошел твой к ним визит.

Агриппина поморщилась, ответила после паузы:

— Впустую прошел, можно сказать. Папеньку твоего я дома не застала. И, вообрази себе: Аглая, твоя маменька, сообщила мне, что он отправился как раз в поездку по окрестным селениям! Когда он возвратится, она ответить не смогла. И только всё талдычила, что ты, внучка, должна вернуться домой и жить до свадьбы с родителями. Но настаивать, впрочем, не решилась.