Однако сегодня вечерние сумерки накрыли Эрика Рыжего, сопровождаясь полным безмолвием. И что же это получалось: живность попряталась куда-то по всему городу? Кот настолько удивился этому своему открытию, что не сразу уловил момент, когда одноглазый покинул безопасные задворки и вышел на почтовый тракт, отделявший Губернскую улицу от Духовского погоста и леса за ним. У последнего забора, на который, если что, можно было вскочить, Рыжий приостановился — и медлил до тех пор, пока тот не отдалился от него на добрый десяток шагов.

Кот понимал: открытое пространство всегда — угроза погибели. Да, короткие расстояния кошки преодолевают куда быстрее собак или даже более крупных хищников. Но кошачьи лапы не годятся для того, чтобы уходить от длительной погони. В случае опасности кошкам нужно как можно скорее найти укрытие: узкий продув подвала, дерево или высокий забор. А ничего этого на почтовом тракте не имелось.

Но котофей всё-таки решился. С самого начала знал, что решится. Если бы сейчас он отступил, то на кой чёрт вообще было красться за согбенной фигурой одноглазого «дедули»?! И Рыжий, оставив за спиной надежный забор, выбежал на пыльный тракт, где росли только чахлые кусты вдоль обочины.

Расплата за это не замедлила наступить.

Одноглазый шёл мимо придорожных кустов, уже начинавших желтеть, когда из-за них послышалось вдруг глухое ворчание. Эрик ощутил, как шерсть у него на загривке встаёт дыбом. И, быть может, успел бы повернуть назад — рвануть к спасительным задворкам с их заборами. Но зрелище, открывшееся в прогалине между кустами, отвлекло его: он потерял драгоценные мгновения.

Там, на привядшей осенней траве, лежал человек. Мертвец — как сперва решил Рыжий. Да и немудрено, что у него возникло такое впечатление. Мужчина, явно — не простонародного происхождения, и не какой-то пьянчуга, — лежал на земле, обнаженный до пояса. На нём оставались приличные партикулярные брюки и новые ботинки, однако ни пиджака, ни даже сорочки не было. А справа и слева к нему подступили две здоровенные чёрные собаки — как сперва показалось Эрику. Только потом до него дошло: это же те самые собаки, что днём преследовали их тройку, когда он со своими людьми проезжал через Духов лес! И сейчас эти чёрные твари с упоением жрали: отрывали зубами куски плоти от рук лежавшего на земле человека и, почти не жуя, проглатывали их. А пожираемый не шевелился при этом и не издавал ни единого звука.

Но затем глаза полуобнаженного человека вдруг распахнулись. И он, будто почувствовав присутствие посторонних, повернул голову: посмотрел на проходившего мимо «дедулю». Да и тот явно обратил внимание на происходящее: сперва замедлил шаг, а после и вовсе остановился.

Вот это-то зрелище и замедлило кота: человек, которого пожирали заживо, не сопротивлялся и даже не орал — хотя находился в полном сознании. Эрик оторопело воззрился на полуголого — из обглоданных рук которого почему-то не текла кровь. И, когда чёрные волки бросили свою жертву — кинулись с двух сторон к Эрику и к «дедуле», — бежать было уже поздно.

И Рыжий сделал то единственное, что ему оставалось. Если бы у него нашлось время на обдумывание, он бы никогда не поступил так, но — времени у него не оказалось. Равно как и других возможностей. И котофей в два прыжка подскочил к дедуле, а затем одним махом, оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, запрыгнул на его согбенную спину. После чего в мгновение ока перебрался тому на плечо: вцепился когтями в чёрную расползавшуюся ткань его пиджака.

Иван видел, как в голову его родственника врезалась рукоять новейшего револьвера системы «Смит и Вессон». Однако предпринять ничего не успел. Боль снова прошибла снизу доверху его спину, когда он хотел кинуться к исправнику — придержать его руку. Всё, что удалось купеческому сыну — это сделать несколько неловких шагов к Валерьяну, когда тот уже лежал на полу. Иванушка склонился над ним — прошептал ему в самое ухо:

— Ответь: где сейчас мой дед? Куда ты его поместил?

Но беглец из сумасшедших палат вряд ли смог бы что-то ему сказать, даже если бы слышал заданный вопрос. Веки его затрепетали — вот и всё. Он даже не открыл глаз. И купеческий сын, встав в полный рост, двинулся на исправника:

— Вы что же это, милостивый государь, творите? Кто вам дал право бить душевнобольного человека? А если он после этого не выживет? Или окончательно повредится рассудком?

При иных обстоятельствах Денис Иванович дал бы купеческому сыну гневную отповедь. Но теперь он как-то опасливо поглядел Ивану за плечо — туда, где стояла Зина. После чего облизнул губы и вяло, чуть ли не запинаясь, произнес:

— Вы же видели: он первый на меня бросился…

А Зина с непонятной злостью ответила из-за спины Иванушки:

— Видели, да!..

Она явно хотела и что-то ещё прибавить, но тут в двери апартаментов вбежали двое городовых. Купеческий сын подивился, что они появились только теперь, однако этому тут же нашлось объяснение. Огурцов повернулся к своим подчиненным — и руки его сжались в кулаки.

— Я же велел вам: ждать в коридоре, пока я не позову! — гаркнул он.

— Но мы шум услыхали, ваше благородие! Думали: вдруг вам помощь нужна? — начал оправдываться тот полицейский, что был помоложе.

А вот его старший товарищ сразу заметил неладное. Он зажег наконец-то одну из ламп, что крепились к стенам гостиной, склонился над Валерьяном и, подвернув его левую штанину, с ужасом воззрился на ногу беглеца:

— Мать честная! Да, никак, и этого волки погрызли! Как же он ещё ходил-то?..

Тут и купеческий сын поглядел вниз — разглядел ногу своего родственника. А потом повернулся к Зине и Агриппине Ивановне — бросил на них вопросительный взгляд. Его невеста, однако, смотрела не на него: так и вцепилась глазами в исправника. И без конца тёрла большой палец левой руки указательным пальцем правой — словно бы пародируя жест леди Макбет.

А вот её баушка — та посмотрела Ивану прямо в глаза. И выговорила медленно, раздельно:

— Думаю, Иван Митрофанович, родственника твоего лучше обратно в дом скорби не отправлять. Вон — ему уже один раз удалось оттуда сбежать. И гляди, что с ним после этого приключилось!

Однако Иванушка ничего ей не ответил. Вместо этого он шагнул к Зине — взял её левую ладонь, повернул к свету. А потом выхватил из кармана сюртука свой носовой платок — принялся с остервенением тереть им большой палец девушки.

Но толку из этого не вышло никакого. Платок Ивана остался таким же белоснежным, как и тогда, когда он пытался очистить с его помощью свою собственную руку. Алое пятно будто впиталось в подушечку Зининого пальца.

Волки бросились на того с двух сторон: молча, не рыча — только раззявив жуткие пасти. Ужас обуял Рыжего: сумерки ничуть не помешали ему разглядеть, как на пыльный тракт падали с волчьих морд крупные капли слюны. Кот будто воочию увидел: твари кидаются на «дедулю», сбивают с ног, валят его навзничь. Но раньше, чем набрасываются на него, начинают рвать зубами самого Эрика. Пожирать его заживо — как поступали они с полуголым человеком, лежавшим на земле.

Но — котофей очень сильно недооценил одноглазого. Молниеносно дедуля выбросил вперёд правую руку — ту, что казалась длиннее левой. И сразу же стало ясно: это не было обманом зрения. Волки не успели ещё преодолеть и половины расстояния от придорожных кустов до дедули, а с его рукой уже произошли удивительные изменения. Случились они так быстро, что даже глаза Рыжего не сумели их уловить. Вот только что — правая рука того лишь на вершок больше выглядывала из-под пиджачного рукава по сравнению с левой. А в следующий миг она вдруг удлинилась настолько, что стала вдвое больше, чем рост одноглазого — который отнюдь не мог считаться коротышкой. И локтей на этой чудовищной конечности оказалось пять или шесть. Или, возможно, семь. Рыжий понимал, что означают числа, но считать умел плохо; так что вполне мог ошибиться.