Зина слушала, что Иван ей говорил, и тот видел: с каждым его словом она всё больше мрачнеет. По сути, открытие насчёт второй татуировки мертвеца могло иметь всего два объяснения. Либо обе татуировки сделал Антип и тогда выходило, что он причастен как минимум к совершённому в усадьбе жертвоприношению. Либо Антип изобразил только циркуль и наугольник, а лик Велеса нанёс на грудь Левшина-старшего кто-то другой. Иван, пока излагал свои соображения, полностью размотал клеёнку на мертвеце и вторую татуировку тоже рассмотрел. Однако никаких выводов о её авторстве сделать не смог.

– А я ведь поклялась Прасковье твоей жизнью, что стану защищать Антипа! – сказала Зина, когда он договорил.

– Ну, – Иван пожал плечами, – если хочешь знать моё мнение: я не верю, что Антип как-то причастен к убийству. Или уж у него железные нервы, а заодно и артистические способности как у гениального Кина, исполнителя шекспировских ролей. Судя по твоему рассказу, он и бровью не повёл, когда узнал о теле, вытащенном из пруда. Другое дело, что кто-то мог захотеть свалить вину на Антипа, зная, что тот хорошо делает татуировки. Дескать, обе наколки сделал он. Стало быть, и убийца – тоже он.

– Потому шишига и сказала, что над ним нависла беда, о которой он не ведает! Но как теперь мы станем Антипа защищать?

Иван собрался ей ответить, что способ существует лишь один: изобличить истинного убийцу. Но глаза девушки вдруг широко распахнулись: она поглядела на изувеченную голову убитого помещика.

– Смотри! – Зина указала на висок мертвеца, одновременно поднимая повыше фонарь. – На что это, по-твоему, похоже?

Иван поморщился, произнёс нехотя:

– На маленький трезубец.

Он сразу заметил этот оттиск на коже убитого, однако ничего Зине не сказал. Девушка и так имела предостаточно поводов для беспокойства. А теперь она и сама вот-вот могла сделать те же выводы, к каким пришёл её жених. Дочка священника поднесла фонарь поближе к жуткой ране на голове Левшина-старшего, но ничего больше спросить или предположить не успела.

Несколько ярких косых лучей внезапно проникло в ледник: оранжевый свет просочился снаружи сквозь круглые отверстия вентиляционных продувов. В помещении сразу стало заметно светлее: покрытые лёгким инеем окорока, колбасы и мясные туши заблестели, заискрились, будто гротескные рождественские игрушки. А мёртвое тело, до этого синюшно-бледное, окрасилось в розовато-багряный оттенок. И лицо Левшина-старшего стало смахивать на лик вурдалака, напившегося человеческой крови.

– Выходим! – закричал Иван; ему было всё равно, даже если бы кто-то услышал его сейчас. – Пора!..

Зина отпрянула в сторону и подняла фонарь так высоко, как только могла. А купеческий сын подхватил с низкой деревянной полки освобождённое от клеёнки тело, закинул его себе на плечо, и они с Зиной устремились к выходу. Девушка – впереди, светя фонарём; её жених – за нею следом, почти шаг в шаг. Мимолётно он порадовался тому, что мертвец успел закоченеть, а не то его руки и ноги лупили бы Ивана по спине и по животу. И всё же Иванушка отвлёкся на миг, разглядывая разбитый висок Левшина-старшего с вдавленным оттиском Нептунова трезубца. Так что чуть было не упал, когда оказался возле короткой, из трёх ступенек, каменной лесенки, ведшей из ледника наверх.

– Осторожнее! – воскликнула Зина, увидев, как Иван едва не выронил свою ношу.

Теперь и девушку явно не волновало, услышат их Андрей Левшин, Любаша или кто-то ещё. Снаружи им открылось такое зрелище, что переживать о всяких пустяках было бы даже смешно. Иван застыл на пару мгновений, потрясённо озираясь по сторонам. А потом сделал то, что собирался: положил мертвеца наземь, как можно ближе к змеистым языкам пламени, что окружили ледник со всех сторон.

Зина хорошо помнила одну из фресок, что имелись в церкви Сошествия Святого Духа, настоятелем которой являлся её папенька. Это настенное изображение пугало Зину с раннего детства – до такой степени, что она всегда прикрывала глаза, когда проходила мимо. Фреска представляла собой картину адского пекла, в котором жарятся грешники. Хвостатые черти насаживали их на вилы, подозрительно смахивавшие на трезубец Нептуна с разломанного бабушкиного шандала. И подносили несчастных, корчившихся от ужаса и боли, к длинным языкам кроваво-красного пламени, что вырывались из глубин преисподней.

А сейчас Зина решила: картину эту она созерцает воочию. То, что она наблюдала вчера из окон столовой, являлось всего лишь неполной, облегчённой репетицией нынешнего зрелища. «Это моя третья ночь в усадьбе, – подумала девушка, чувствуя, как на голове у неё шевелятся волосы: то ли от ужаса, то ли от обжигающего жара. – А что произошло с Хомой Брутом, когда он третью ночь читал Псалтирь по панночке?..»

Впрочем, даже ужасающему Вию здесь было бы не место – среди всех огненных гадов, что окружили их с Ванечкой. Зина не удивилась бы, если бы мёртвое тело, которое её жених положил на землю, насадил на свои вилы какой-нибудь рогатый бес, выскочивший из адских глубин. Но нет: оттуда в наш мир вырывались одни только языки пламени. Длинные, как слоновьи хоботы. Извивающиеся, как дождевые черви на рыболовном крючке. Раскалённые, как железные заготовки на кузнечной наковальне. Зина ощутила, как её ступни прижаривает даже сквозь кожаные подошвы ботинок. А подол её розового шёлкового платья, теперь уже безнадёжно испорченного, начал съёживаться, как если бы служанка-неумёха гладила его непомерно горячим утюгом.

– Назад, назад! – закричал Ванечка, схватил её за плечо и утянул обратно: за порог ледника, на лесенку, ведшую вниз.

И вовремя! Узкие языки пламени взметнулись перед самым порогом невысокого строения. Лизнули его открытую наружу дверь, которая тотчас почернела. Прошлись по белёным кирпичным стенам, перекрашивая их в угольный цвет до самой крыши.

«А ну как Ванечка ошибся? – мелькнуло у Зины в голове. – Что, если эти, огненные, явились вовсе не за мнимым Велесом? Что, если им нужны мы двое?..»

Она отступила ещё на шаг, забыв про ступеньки. И повалилась бы навзничь, наверняка разбив затылок, но Ванечка успел подхватить её за талию, крепко к себе прижал. И Зина, удивляясь собственной смелости, тоже его обняла – свободной рукой, в которой не было фонаря. На запястье этой руки висела у неё сумочка-мешочек с пистолетом внутри, и ею девушка нечаянно стукнула Ивана Алтынова по бедру, но тот даже не вздрогнул. Возможно, вообще не заметил этого, потому как ещё крепче притиснул её к себе, обхватив другой рукой за плечи.

Зина и сама обняла бы его обеими руками, но бросать простенький светильник она не желала, пусть его свет и был им сейчас без надобности. Апокалипсическое пламя давало превосходное освещение.

В его оранжево-красных отсветах они увидели, как огненные змеи продолговатым овалом окружили тело Левшина-старшего, лежавшее на земле. Однако не поспешили подпалить его с разных концов – чего Зина и желала, и страшилась. Инфернальные гады затеяли вокруг него нечто вроде хоровода, с каждым последующим поворотом подбираясь к татуированному мертвецу всё ближе. Вот первая из огненных змей коснулась его волос, до этого – смёрзшихся, а теперь оттаявших и повисших сосульками. Вот две другие гадины обхватили, наподобие кандалов, его лодыжки. А затем случилось нечто такое, что Зина зажмурилась на миг и встряхнула головой. Решила, что от неимоверной жары у неё начались видения.

Но в этот миг её талию сильнее сжала рука Ивана. И он сказал ей в самое ухо, перейдя отчего-то на шёпот:

– Они его забирают!

Девушка снова открыла глаза как раз в тот момент, когда Ванечка взял у неё фонарь. И мгновенно поняла, что он собирается делать.

– Один ты за ними не пойдёшь! – Зина повернулась так, чтобы посмотреть своему жениху в глаза, дать ему понять, что решения она не переменит. – Пойдём вместе!

Только после этого она снова посмотрела на огненных гадов, которые, образовав подобие длинных и узких салазок, подняли над землёй тело Левшина-старшего. И теперь везли его прочь. Катились, оставляя на траве чёрную выжженную колею и отступая наконец от стен ледника.