«Зубалово... – подумал он, и спина его будто сама собой согнулась – он почти уткнулся подбородком себе в грудь. – Всё, что я видел, и вправду там произошло. Может, произошло и что-то похуже... А Валентин Сергеевич вчера добивался, чтобы нас туда пустили. Кому-то про Зубалово говорил. Возможно, что самому Берии. И вот...»

– Колька, ты там? – донесся из трубки обеспокоенный Мишин голос.

– Я-то здесь. А ты-то откуда звонишь?

– Из автомата – на площади Дзержинского их полно.

В голосе друга Николаю даже почудилась лёгкая обида. Да и в самом деле: не дурак ж он был – звонить из здания Наркомата!

– Но как ты вообще очутился на Лубянке? Я же велел вам с Самсоном отправляться по домам.

– У меня возникла одна идея... И мне нужно было срочно проверить отчёт токсикологов по Топинскому и Озерову. Не хотелось ждать до завтра, и я успевал на последний поезд метро.

Николай перевёл взгляд на будильник, стоявший на прикроватной тумбочке рядом с ночником: стрелки показывали половину четвёртого утра.

– И как, проверил?

– По Топинскому – да. А отчёт по Озерову доставили всего полчаса назад. Я как раз шёл с ним – с отчётом – в библиотеку, хотел изучить его там... Тогда и увидел, как Валентина Сергеевича конвоируют к лифту.

– Они тебя видели – те, кто его конвоировал? А, впрочем, уже неважно! – Николай выпрямил спину, перестал ерошить волосы на затылке и сжал трубку телефона обеими руками. – Слушай меня внимательно, Мишка! Нужно, чтобы ты сделал всё в точности так, как я скажу! То место, которое ты называл моей конспиративной квартирой – тебе придется туда пойти. И не тебе одному.

2

Не только Николай Скрябин отлично помнил события, случившиеся три года назад. Не забыл о них и будущий юбиляр – товарищ Сталин. Впрочем, хоть вся Страна Советов и считала дни до его юбилея, в действительности своё шестидесятилетие Хозяин отметил ещё в прошлом году. Почти никто об этом не знал (а кто знал, предпочитал помалкивать), но в метрическом свидетельстве Иосифа Джугашвили стояла дата рождения 6 декабря 1878 года. Или – 18 декабря по новому стилю. Сменить официальный день рождения ему когда-то присоветовал его приятель Георгий Гурджиев – якобы астрологические прогнозы новой даты лучше отвечают потребностям того, кто стремится к обретению власти. Однако в ночь с третьего на четвёртое декабря 1939 года товарищ Сталин размышлял вовсе не о предстоящем юбилее. И даже мысли о войне, что уже полыхала в Европе, отошли для него на второй план.

Примерно в два часа ночи к нему, еще не ложившемуся спать, явился с докладом один из прикрепленных. И, бледнея лицом, сообщил сведения такого рода, что ни о каком сне теперь и вовсе не могло быть речи. Первое, что он сделал: потребовал, чтобы его соединили с Лаврентием Берией. И распорядился, едва выговаривая слова от ярости, чтобы нарком внутренних дел, не медля, прибыл в Кунцево. Тот, конечно, уже знал о происшествии на Дальней даче. И сразу же, удивив Хозяина, запросил у него разрешение на арест руководителя проекта «Ярополк» – гражданина Резонова. При иных обстоятельствах Сталин потребовал бы объяснений такому шагу, но – теперь он лишь бросил: «Если есть основания – берите его под арест!» Да и то сказать: именно нынешний руководитель «Ярополка», тогда известный всем под фамилией Смышляев, назвал когда-то Хозяину имена четверых людей, один из которых был теперь зверски убит, а остальные...

Впрочем, и не об этой четверке размышлял Хозяин в ту декабрьскую ночь, когда, меряя шагами кабинет, дожидался приезда Берии на Ближнюю дачу. Размышлял он о том, с чего всё началось – тогда, три с половиной года назад.

Для товарища Сталина лето 1936-го должно было стать не просто важным – переломным. И сам он вполне отдавал себе в этом отчет.

Наконец-то не стало человека, который мог бы помешать в исполнении его замыслов: к огромному горю советского народа скончался величайший социалистический писатель Алексей Максимович Горький. Через тринадцать месяцев, день в день, после того, как разбился гигантский самолёт, носивший его имя: 18 июня 1936 года. Бывают же такие совпадения! Генрих Ягода кое на что всё-таки сгодился... Но, так или иначе, а срок его годности очень скоро должен был истечь. И даже потом Хозяин не собирался для чего-либо использовать Генриха Григорьевича.

План, который Сталин намеревался привести в исполнение, созрел у него давно: после того как эти настроили против него Надю. И та впала в такое неистовство, что решила умереть, лишь бы уязвить его, своего мужа Иосифа, в самое сердце. Прошло почти четыре года с той ноябрьской ночи, когда Надежды не стало, а он, Хозяин, в одиночестве прохаживаясь по своему кремлевскому кабинету, продолжал мысленно говорить с ней – с бессилием и яростью бросая мёртвой жене упреки. И не забывал упомянуть о том, что неспроста он выбрал Зубалово – Дальнюю дачу, где так любила бывать Надя – когда решал, куда он поместит их всех потом, после исполнения всех необходимых формальностей.

Он помнил, как жена его принесла из Промакадемии, куда её сагитировал поступить Бухарин, тоненькую книжечку: брошюру «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», написанную Мартемьяном Рютиным. «Ты весь народ замучил!» – кричала она тогда, потрясая поганой брошюркой перед лицом мужа. Но где теперь Рютин со своим «Союзом марксистов-ленинцев», Рютин, объявивший товарища Сталина могильщиком революции в России? Арестован и приговорен к десяти годам тюрьмы. Пока – к десяти годам. Скоро он понадобится ему, Хозяину, равно как и Николай Бухарин. Равно как и те – двое штрейкбрехеров.

С них-то всё и начнется – с Зиновьева и Каменева.

Они подошли просто идеально. Оба состояли в РСДРП с первых лет двадцатого века и водили дружбу с Лениным. Оба в октябре 1917-го выступили против вооруженного восстания, да ещё и тиснули статейку в меньшевистской «Новой жизни», фактически выдав планы большевиков Временному правительству. Да за одно это их следовало тогда же расстрелять! Но нет: судьба хранила их. И теперь товарищ Сталин точно знал, для чего именно она их хранила. Во-первых, в 1922 году Каменев с подачи Зиновьева предложил назначить его, Сталина, на пост Генсека ВКП(б). А во-вторых…

Конечно, они могли и не быть двоедушниками (в мистическом значении этого слова – в бытовом-то смысле они ими являлись на все сто!), но для эксперимента, который должен был начаться нынешним летом, эта парочка обещала стать потрясающим материалом.

Да и для подготовки дела Хозяин отыскал настолько подходящего человечка, что лучше невозможно было придумать – даже если бы товарищ Сталин задался целью нарисовать в своем воображении черты самого правильного исполнителя для такого поручения. Этим «человечком» был Николай Иванович Ежов. Гнусный карлик – вот какое прозвище дали ему, причем вполне обоснованно! И, когда Ежов исполнит то, что от него требуется, с каким удовольствием товарищ Сталин раздавит его – как раздувшего от крови комара!

Они все должны были насосаться крови, прежде чем он их раздавит. Стать объевшимися и неповоротливыми, показать себя теми, кто они есть на самом деле – зажравшимися холопами. Да, необходимо было ввергнуть их именно в такое состояние: довести до апофеоза тщеславия и жадности, похоти и зависти, чревоугодия и гневливости. По шести смертным грехам. А под конец, разумеется, он отдаст их на откуп седьмому греху: унынию, которому они смогут вволю предаваться, когда он, Хозяин, свергнет их с пьедестала, но – не станет карать сразу. Всему своё время.

Эта работа не обещала быть легкой, но выбора не оставалось.

И, будто в ответ на мысли Сталина, на его столе загудел зуммер внутреннего телефона. Он снял трубку, выслушал доклад секретаря – Александра Николаевича Поскребышева (тайного сотрудника НКВД – как будто для него, Хозяина, хоть что-то могло быть тайной!), и неспешно произнес:

– Пусть заходят.

А потом ещё раз прошелся по ковровой дорожке в кабинете, пососал трубку – но скорее по привычке, чем от желания курить. Люди курят в основном для успокоения нервов, а с его нервами всё было в полном порядке.