3
Публика, собравшаяся вечером 29 июня 1936 года в кабинете товарища Сталина, была разношерстной.
По правую руку от Хозяина, расположившегося во главе стола для заседаний, сидел с твердокаменным выражением лица нарком обороны Ворошилов, по левую руку – главный организатор грядущего открытого процесса над врагами народа: бодро улыбающийся Ежов. Ему уж точно было невдомек, какую роль в действительности уготовил ему товарищ Сталин.
Чуть поодаль от них, вдоль длинной стороны стола, расселись: нарком внутренних дел Ягода, начальник Контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД Миронов и начальник Секретно-политического отдела Молчанов – ответственный за борьбу с враждебными политическими партиями и антисоветскими элементами. У этих троих лица были напряженными почти до искажения черт. А через стул от Молчанова расположился единственный, помимо самого Хозяина, человек, знавший, для чего именно всё затевается: капитан госбезопасности Родионов. На него все, кто сидел за столом, время от времени бросали недоуменные взгляды: не по чину ему было находиться в такой компании.
И, наконец, посреди кабинета молча стояли главные фигуранты дела – Зиновьев и Каменев. Одежда на них была засаленной и мятой, и от обоих исходил тяжелый запах давно не мытого тела. Войдя, они даже не решились поздороваться и теперь переминались с ноги на ногу, уставившись в пол.
Выглядели они оба и страшно, и нелепо. Григорий Евсеевич Зиновьев, в прошлом – красавец и любимец женщин, как-то весь обрюзг, посерел, и лицо его, еще недавно – холеное, казалось теперь потрепанным, как кожа на старом полковом барабане. Лев Борисович Каменев смотрелся не лучше: усы его из черных сделались почти совсем седыми и висели двумя сосульками; полностью побелела и борода; пенсне сидело на носу криво. Обоим можно было дать не по пятьдесят с небольшим лет, а как минимум по семьдесят. И на обоих присутствующие в кабинете официальные лица старались не глядеть.
Нелепый фарс, в котором Хозяин теперь участвовал, не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Но и обойтись без него он не мог: эти двое – объекты его эксперимента – должны были оболгать себя и друг друга прилюдно, прежде чем исчезнуть. Он не собирался оставлять им даже ничтожную возможность для возвращения.
– Садитесь, товарищи, – произнес Сталин, явно выделяя интонацией последнее слово; и все, кто находился в кабинете, изумленно вскинули головы: обращение товарищи по отношению к заключенным в НКВД не практиковалось.
Двое фигурантов, разом посветлев лицами, уселись: Каменев – неподалеку от Миронова, Зиновьев – ближе к Молчанову. Оба чекиста непроизвольно отодвинулись вместе со стульями, на которых сидели – чтобы оказаться от этих двоих подальше.
– Так что вы намеревались мне сказать? – вопросил Хозяин с интонацией почти добродушной.
Зиновьев и Каменев переглянулись.
– Мы ожидали, – с легким дрожанием в голосе произнес Каменев, – что нас привезут на заседание Политбюро.
У Сталина чуть приподнялись брови, и Ягода, чаще других общавшийся с Хозяином, похолодел: он знал, что означает сталинское удивление. Но, как ни странно, когда Хозяин заговорил, голос его был мягким – без малейших признаков сдерживаемой ярости.
– Здесь собралась комиссия Политбюро, уполномоченная вас выслушать, – сказал он и кивком головы указал на Ворошилова – единственного из собравшихся, кто в Политбюро состоял, помимо самого товарища Сталина. – Можете говорить.
Арестанты снова перебросились взглядами, и с места поднялся Зиновьев. Когда-то, в бытность свою председателем Петроградского совета, а затем – главой Коминтерна, Григорий Евсеевич имел голос громкий и властный. Именно таким голосом он вещал в 1925 году на XIV съезде РКП(б), когда вместе с Каменевым доказывал необходимость резко повысить налоги для зажиточных слоев крестьянства. И заменить бытовавший ранее лозунг «Лицом к деревне» на призыв иного рода: «Кулаком по деревне!». А еще более звучным был этот голос, когда Григорий Евсеевич выступал на том съезде с докладом, в котором критиковал политический отчет ЦК, сделанный генсеком Сталиным. Но – то было одиннадцать лет назад. Теперь же, встав из-за стола, Зиновьев заговорил с дребезжащей старческой интонацией:
– Против нас – Льва Борисовича и меня – готовится позорнейшее судилище, которое покроет грязью не только нас двоих, но и всю партию, – голос Зиновьева звучал надрывно, и казалось, он вот-вот разрыдается. – Вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей товарища Ленина беспринципными бандитами, а нашу большевистскую партию, партию пролетарской революции, представить змеиным гнездом интриг, предательства и убийств... Если бы Владимир Ильич был жив!.. – Дальше бедняга говорить не смог – расплакался по-настоящему.
– Дайте ему воды, – распорядился Сталин, и, когда плачущий большевик несколько успокоился, заговорил – всё с той же мягкостью в голосе: – Что же теперь-то рыдать? Не надо было начинать фракционную борьбу с Центральным Комитетом партии, тогда бы всё не кончилось столь печально. Но и теперь у вас еще есть возможность спасти самих себя и своих сторонников. Мы говорим вам: разоружитесь перед партией, признайте вину. Дайте партии оружие против её заклятых врагов: позвольте показать всему миру звериный лик троцкизма. А что вы нам отвечаете?
– Нам нужны гарантии, – сделав над собой усилие, выговорил Зиновьев.
При слове гарантии брови Сталина дрогнули во второй раз, и у Ягоды при этом слегка потемнело в глазах. Он мысленно проклял человека, работавшего до этого с арестантами – того, кто должен был объяснить им процедуру, и ясно дать понять, какие именно слова следует произносить. А теперь выходит – он решил всё пустить на самотек. Ну, да ладно, он своё еще получит!
Человеком, которого клял про себя нарком внутренних дел, был отец Николая Скрябина.
Впрочем, Хозяин вроде как и не выказал явных признаков гнева.
– И чего же вы хотите? – поинтересовался, не меняя тона. – Соглашения, заверенного Лигой Наций? Нам прямо сейчас послать за её представителем?
Тут уж сконфузились все: и арестанты, и сотрудники НКВД, и Ягода – более остальных. Один только Ворошилов, отличавшийся полным отсутствием чувства юмора, ничего не понял, и заговорил, с каждым словом всё более и более возвышая голос:
– Еще нам не хватало – посылать за представителем Лиги Наций! Будут тут всякие Каменевы да Зиновьевы диктовать Политбюро свои условия! Да они должны на колени пасть перед товарищем Сталиным за то, что он сохраняет им жизнь. А если они не желают спасать свою шкуру, то пусть подыхают!
Верноподданные тугодумы нужны всегда. Изощренный макиавеллизм товарища Сталина плохо действовал на арестантов, ибо в макиавеллизме они и сами были сильны. А вот солдафонская грубость Клима Ворошилова сработала безотказно.
Товарищи по несчастью переглянулись еще раз, а затем со своего места поднялся Каменев – белый, как потолок над его головой, – и произнес:
– Мы согласны выступить на суде, если вы, товарищ Сталин, нам обещаете, что ни нас, ни других большевиков-ленинцев не ждёт расстрел. И что не будет подвергнуты репрессиям члены семей старых большевиков.
Хозяин не размышлял ни секунды.
– Это само собой разумеется, – кивнул он, глядя на Каменева, как на малое дитя.
Да и то сказать, разве мог не знать Лев Борисович того, что в Советском Союзе большевиков не расстреливают вовсе: ни старых, ни молодых? Всех их исключают из партии еще до того, как им выносится смертный приговор. И что, соответственно, члены семей большевиков тоже не подвергаются репрессиям? Так что товарищ Сталин не солгал этим двум отщепенцам. Он вообще старался не лгать – без особой на то необходимости.
А уж в данном случае обмана и вовсе не было никакого. Зиновьеву и Каменеву уж точно не следовало опасаться расстрела! И на губах Сергея Ивановича Родионова, прекрасно об этом осведомлённого, мимолетно возникла понимающая улыбка.
