3

В половине девятого вечера грозовой фронт, накрывший Москву, докатился и до Подмосковья. Зарницы то и дело вспыхивали в ночном небе, надсадно рявкал гром, но ливневый снег шёл пока вполсилы. И тот, чьи следы безуспешно пытался отыскать Николай Скрябин, счёл это хорошим для себя предзнаменованием. Ворота для него открыли загодя, как он и рассчитывал. Так что на территорию объекта, куда ему нужно было попасть, он въехал беспрепятственно. Он вообще катил, не останавливаясь, от самой железнодорожной станции «Усово», где ему пришлось ждать недолгое время возле шлагбаума, пока проедет пассажирский поезд. Станция располагалась отсюда недалеко: даже теперь он слышал отдаленный перестук колёс по рельсам.

Конечно, двигаться в сторону парадного хода здешней дачи казалось опрометчивым решением. Но помощник, на которого недавний палач рассчитывал, не подкачал: уже стоял на крыльце, дожидался его. Даже в темноте его невозможно было ни с кем перепутать: из-за ничтожного роста он выглядел, словно десятилетний ребенок. Не зря он когда-то получил прозвание гнусный карлик! Просто невероятной удачей являлось то, что и его отправили сюда.

– Кому повезёт, у того и петух снесёт, – проговорил человек, сидевший за рулём полуторки.

Он и самому себе не сумел бы объяснить, почему произнес эту фразу.

4

Николай Скрябин отлично знал: при проведении расследований рассчитывать на свой дар ясновидения он не может. Ибо дар этот проявляется тогда, когда ему, дару, вздумается – полностью игнорируя волю и желания своего носителя. Однако в ночь с третьего на четвёртое декабря старший лейтенант госбезопасности даже во сне понимал: всё, что видится ему сейчас, происходит взаправду. Точнее, происходило – некоторое время назад, когда ливневый снег ещё не прекратился.

Начался этот странный сон-не-сон с того, что Николаю привиделось и прислышалось, как, скворча мотором, грузовичок-«полуторка» подъезжает по гравийной дорожке к какой-то старинной усадьбе, огороженной высоченной кирпичной стеной. Она по непонятной ассоциации напомнила Скрябину тот бетонный забор, который он видел когда-то в Кунцеве, на Ближней даче товарища Сталина. Но створки стальных въездных ворот здесь почему-то были распахнуты настежь. И сквозь потоки мокрого снега, которые низвергались в этом сне на землю, Николай смог ухватить одну деталь: возле ворот на кирпичной стене имелась вывеска. И даже надпись на ней он вроде бы прочел – ну, или почти прочел. Поскольку в памяти его она не зафиксировалась вовсе. Что и не удивительно: внимание его тут же переключилось на дом, видневшийся в отдалении. Хотя, нет: какой там дом – самый настоящий рыцарский замок! И вид этого строения мгновенно подсказал старшему лейтенанту госбезопасности, что это было за место.

Так что, когда сон его перескочил во времени вперёд (на час? на полтора?), он сразу понял: сейчас ему видится зимний сосновый бор, находящийся в Подмосковье. Он даже точно мог назвать район: Одинцовский.

Человек, за которым Скрябин теперь наблюдал, опрометью бежал по ночному лесу, который то и дело подсвечивали полупрозрачным светом зарницы зимней грозы. При каждой вспышке молнии беглец весь сжимался и втягивал голову в плечи. А Скрябину всякий раз казалось, что со спины бегущего человека накрывает продолговатая тень – в форме зубчатой башни готического замка. Из него-то, по всей видимости, человек и удирал.

Замок этот Николай Скрябин прежде видел на фотографиях. И ему известно было даже имя причудника, который выстроил средневековую рыцарскую усадьбу посреди подмосковного бора. Звался тот Львом Константиновичем Зубаловым. Ещё в конце прошлого века – в 1892 году – он возвел в семи километрах от Одинцова усадьбу в средневековом стиле. Да ещё и обнес все свои владения кирпичной стеной с башенками. Полубезумный миллионер-нефтепромышленник, Зубалов явно возомнил себя кем-то вроде короля Артура или рыцаря Ланселота.

Беглец то и дело оскальзывался на мокром снегу, да ещё и спотыкался о сосновые корни, выпиравшие из земли. А несколько раз и вовсе падал. Казалось просто чудом, что он при этом не расквасил себе носа и не сломал ни одной кости. Во всяком случае, поднимаясь на ноги, бежать он продолжал всё так же резво.

И при очередной вспышке молнии – особенно яркой – Николай сумел, наконец, как следует разглядеть беглеца.

То был сухопарый, среднего роста мужчина, на вид – лет шестидесяти. Скрябин не преминул отметить: лицо этого человека сделалось ещё более неприятным за время, что минуло с их последней встречи. Нездорово-худое, из-за чего извилистый хрящеватый нос и слегка оттопыренные уши беглеца казались несообразно большими, оно было обтянуто желтовато-бледной, пергаментно-безжизненной кожей. Особенно же скверное впечатление производил взгляд беглеца: какой-то черный – будто щелки его глаз густо заштриховали углем.

Беглецом был Глеб Иванович Бокий, бывший руководитель проекта «Ярополк», якобы расстрелянный ещё в ноябре 1937 года. Теперь он был облачен не в синюю форменную тужурку с золотыми звездами в петлицах и с тремя шитыми золотом звездами на рукаве – знаками различия, установленными для комиссара государственной безопасности третьего ранга. На беглеце красовалась какая-то тёмная пижама, словно он выскочил в лес, едва поднявшись с постели. А на ногах у него болтались комнатные тапочки на тонкой подошве. Лишь его невероятной удачливостью можно было объяснить то, что он не потерял их на бегу!

Но – благоволение фортуны к бывшему руководителю «Ярополка» оказалось не беспредельным.

Зацепившись штаниной пижамных брюк за какой-то куст, беглец упал. Причем на сей раз упал крайне неудачно: ударился лбом о выступавший из земли корень, да так, что сильно рассек кожу над правой бровью. Кровь, которая потекла по лицу Бокия, в темноте показалась Николаю похожей на бакинскую нефть промышленника Зубалова.

Беглец попробовал встать, но пошатнулся, а затем снова опустился на землю, словно ноги перестали держать его. Однако причиной тому явно была не полученная им рана. Откуда-то издали вдруг донесся чей-то звучный и насмешливый голос:

– Глеб Иванович, остановитесь! Хватит вам уже бегать! Вы же не заяц, в конце концов!

Кое-как поднявшись с земли, Бокий закачался, как если бы стоял под ураганом на палубе корабля. И всё же адреналин помог ему: он удержал равновесие и с удвоенной скоростью кинулся наутек. Но, едва он пробежал десяток шагов, как ливневый снег припустил с такой силой, что некоторое время Глеб Иванович двигался, разгребая его руками, как пловец – воду. Не менее он так плыл, а потом лес впереди него оборвался. И беглец очутился возле глубокого, с обрывистыми краями, оврага.

«Прямо как тот – с Комаровской речкой!» – во сне подумал Николай.

А снившийся ему беглец тем временем и замахал руками уже по-иному – пытаясь сохранить равновесие. И ему это удалось: в овраг он не ухнул.

Стоя на его краю, Бокий отплевывался от попадавшей ему в рот воды со снегом и поминутно протирал глаза, куда затекала ещё и кровь из раны на лбу. И озирался по сторонам, явно пытаясь решить, что ему делать дальше. Возможно, он догадался бы вернуться в лес, где в такую погоду нетрудно было бы спрятаться. Но тут сквозь шум снегового ливня до него донеслись голоса уже двух его преследователей, перекликавшихся между собой. Так что беглец шагнул вперёд, к оврагу, и, без конца оскальзываясь на его глинистом склоне, стал спускаться.

Однако выяснилось, что не один Глеб Иванович решил в этом месте перебраться через лесной «каньон»: как видно, такое делали здесь и раньше. Когда Бокий очутился на дне оврага, снова вспыхнула молния. И осветила стянутые между собой металлическим тросом полусгнившие доски. Они могли быть только одной вещью: рухнувшим (или обрушенным преднамеренно) висячим мостом. При этом противоположная часть моста всё ещё держалась на покосившихся опорах, невесть как уцелевших на другой стороне оврага.