– Я собрал вас здесь сегодня потому, что все вы, так или иначе, имеете отношение к трагическим событиям, случившимся недавно в Макошине. И я намерен раскрыть вам их подоплеку. Но начать нужно издалека, с момента, когда село ваше не стало еще Пятницким, а именовалось, как и сейчас, Макошином: в честь могущественной языческой богини Макоши. Она считалась олицетворением счастливого жребия и покровительницей женщин, но также имела сходство с древнегреческой Гекатой – богиней темных снов и ведовства.

– То-то макошинские бабы – все ведьмы, – встрял ветеринар Куликов и сам – единственный из присутствующих – засмеялся своей шутке.

– Да, я понял, что ведовство в здешних местах исстари процветало, – сказал Скрябин. – И это занятие передавалось по наследству. Для проведения ведьмовских обрядов в лесу и соорудили каменный алтарь. Сколько ему лет – один Бог знает. Но Пятницкая церковь, пока она стояла, служила противовесом тем языческим силам, которые отсюда никуда не исчезли.

– Всё Ванька Петраков – чтоб ему ни дна, ни покрышки! – Степан Варваркин только что не плюнул. – Кабы он не сжег тогда храм, мертвяки здешние никогда б силу не взяли!..

– Да, – кивнул Николай, – после того пожара в селе и стали появляться нави.

– Но причем же здесь Пятницкая церковь? – со строгостью вопросил парторг Сурков, явно решивший, что пора ему проявить положенный по статусу атеизм. – Разве мы можем верить в глупые предрассудки?

– На Пятницком погосте, – сказал Скрябин, – за несколько сотен лет упокоилось множество заблудших душ. И Святая Параскева – покровительница усопших – оберегала их смертный сон. Не давала им вставать из могил.

– Глупости всё это, глупости… – пробубнил настырный Петр Демьянович, но сидевшая рядом с ним Антонина Кукина так на него зыркнула, что он, осекшись на полуслове, умолк.

– А когда церковь сгорела, – продолжил Николай, – макошинских жителей начали посещать непрошеные гости. Думаю, Степан Пантелеймонович и Евдокия Федоровна – не единственные, кому пришлось потчевать мертвяков в своей бане.

– Ох, не единственные, – вздохнула баба Дуня. – А уж как хотелось бы нам от них избавиться!..

– И кое-кто решил на этом сыграть. – Николай поглядел на Лару.

– Вы имеете в виду мои… – Девушка запнулась было, но затем договорила: – Мои действия на кладбище?

Петраков успел уже переговорить со своей племянницей и раскрыть ей глаза на последствия экспериментов с навьими саванами.

– И ваши действия в том числе, – сказал Николай; остальные не поняли, о чем речь, и только озадаченно переглянулись.

– Как же Катька нас провела! – Степан Пантелеймонович уже около суток не пил «особого» кваса и начинал приходить в себя. – И ты, мать, каждому её слову верила!..

– А причем тут ваша Катька? – В голосе Антонины Кукиной зазвучал жадный интерес. – Разве она здесь, в Макошине?

Баба Дуня сделала вид, что вопроса не расслышала, а дед Степан только в сердцах махнул рукой. Скрябин же спросил, обращаясь к макошинцам:

– Скажите-ка мне лучше вот что: фамилия Анцыбаловы вам хорошо знакома?

Старуха Варваркина посерела лицом, а Антонина Кукина произнесла, не скрывая злорадства:

– Да уж очень хорошо!.. Ведь Евдокия-то наша Федоровна с сестрицей своей до замужества как раз и были Анцыбаловыми!

– А ведь Анцыбал – это одно из старинных прозваний нечистой силы, – заметила Лара.

– Точно, точно, – подхватила председательша. – Семейство это всегда с нечистиками зналось! Все ведьмы макошинские были из Анцыбаловых. Вот и Катька – вся в своих родственничков пошла! Мало ей своего, законного мужа – так она еще на чужих мужей зубы точит!..

– На вашего, например? – быстро спросил Скрябин.

Антонина поняла, что сболтнула лишнего, и примолкла. Но её тезка, Антонин Куликов, у которого после травмы головы несколько отказали тормоза, хохотнул и смачно произнес:

– На её муженька, не сомневайтесь! Чего, думаете, она так злобится? Заглядывался наш председатель на городскую дамочку!

Если бы с помощью взгляда можно было бы вырывать у людей языки, то молодой отец Куликов больше в своей жизни не произнес бы ни слова. А так – пришлось Антонине Кукиной лишь ожечь его ненавидящим взором.

«Выходит, о пистолете, который Кукин получил по почте, Катерина запросто могла узнать. И даже попросить его на время у своего воздыхателя», – подумал Николай.

– Я что-то не пойму, – заговорил Самсон, – если ведовство передается по женской линии, то как все макошинские ведьмы могли быть Анцыбаловыми? Никто из них замуж не выходил, что ли?

– Молодец, – похвалил его Скрябин, – зришь в корень! И вот что интересно: все могилы Анцыбаловых за здешнем погосте – женские. Ни одного мужчины с такой фамилией в Макошине, судя по всему, никогда не проживало.

– Или хоронили их где-то в другом месте, – сказал Денис Бондарев.

– Я тоже сначала так подумал, – сказал Николай. – Потому-то и попросил сегодня Ларису Владимировну исследовать метрические книги за последние сто лет.

2

Пока Скрябин разводил турусы на колесах, солнце ушло за верхушки сосен, и небо над Макошином сделалось темно-голубым в пунцовую полоску. Наступала ночь. Жители села попрятались по своим домам, и единственная в Макошине улица приобрела унылый и пустынный вид. Под проступившими на небе звездами совершал свою прогулку только один из макошинских котов. Из-за него-то и случилось несчастье.

Варваркинский пес Валдай остался после ухода хозяев без присмотра, а на цепь его не сажали никогда. Так что он подбежал к дощатой калитке, подсунул под ней морду и стал следить во все глаза за тем, как вдоль хозяйского забора нагло фланирует здоровенный котяра: бело-черный, с фигурными пятнами на боках. Желтые его глаза вспыхивали в сумерках ярче звезд. И, если бы Валдай мог говорить, то заверил бы кого угодно, что кот бросает дерзкие взгляды на него, друга человека, и явно над ним насмехается. Звали черно-белого нахала Кузькой, и он – в свободное от шастанья по окрестностям время – проживал в доме, располагавшемся через улицу наискосок от жилья Варваркиных.

Вести себя бесцеремонно и вызывающе Кузьма имел все основания. С тех пор, как Макошино стали посещать страшные ночные гости, все здешние псы впали в панику и сидели по дворам и конурам до самого рассвета, не рискуя высунуться на улицу. Так же вел себя обычно и Валдай. Но в ту ночь у пса взыграло ретивое. Улучив момент, когда его заклятый враг оказался ближе всего к калитке, пес ухитрился-таки подлезть под дощатую дверку и кинулся на дразнившего его наглеца.

Но котофея, который только что вальяжно совершал вечерний променад, в тот же миг будто подменили. Бело-черной молнией он метнулся прочь от собаки, и зубы Валдая лишь хватанули воздух в том месте, где секунду назад находился кошачий бок. Задрав пушистый черный хвост, Кузька помчался по улице – направляясь в тот её конец, что примыкал к опушке леса (и к кладбищу). Пёс же, вместо того, чтобы признать свое поражение и вернуться восвояси, понесся за ним.

Кот бежал с почти гепардовой скоростью, но и пёс, не желавший сдаваться, проворно рысил за ним следом. И расстояние между догонявшим и убегавшим постепенно сокращалось. Как известно, все представители семейства кошачьих являются великолепными спринтерами, но, увы: стайеры, а уж тем более – марафонцы, из них никакие. Резко берущие с места в карьер, они должны либо очень быстро догнать добычу, либо прекратить преследование. А кошки, убегающие от собак, всегда стремятся поскорее вскочить на дерево или на забор. Или на худой конец – нырнуть в вентиляционную отдушину подвала. Ибо у собак перед ними есть громадное преимущество: те отличаются гораздо большей выносливостью, могут бежать долго, и на средних, а уж тем более – на длинных дистанциях у кошек шансов против них маловато.

Но на сей раз всё почему-то складывалось иначе: Кузька снижать скорость не собирался. Во всяком случае, существенно снижать её. Валдай очень медленно догонял кота, который, вместо того чтобы одним прыжком вознестись на какой-нибудь забор, продолжал мчаться вперед. Только ветер посвистывал вдоль его черно-белых боков.