Первой мыслью Зины было: «Ванечка каким-то образом узнал, что тут приключилась беда, и едет спасти всех нас!» И эта мысль принесла ей невыразимое, почти болезненное облегчение. Но ровно в следующий миг другая мысль наполнила её ужасом: «Только что же с ним будет, если он въедет в ворота?..»

От этой второй мысли Зина на секунду оцепенела сильнее, чем раньше. А затем будто некая сила развернула её: девушка крутанулась на месте и помчалась со всех ног к воротам, возле которых по-прежнему лежала половина белой лошади вместе с перевёрнутой повозкой господина Левшина. Городовые попытались заступить ей дорогу, но она просто обогнула их на бегу. Николай Павлович что-то кричал у неё за спиной, но девушка его слов не разбирала. Все её мысли были о том, что нужно предупредить… Нет – остановить!..

Взмахивая руками над головой – крест-накрест, в жесте запрета или отрицания, – Зина добежала до того места, где лежала обезображенная Тельма. И только там остановилась.

– Нет! – Девушка закричала, что было сил, но сама себя услышала плохо – так звенело у неё в ушах. – Стойте! Сюда нельзя!..

Между тем повозка, запряжённая парой гнедых лошадей, уже свернула к воротам.

Тут и городовые уразумели наконец, что происходит. С двух сторон они ринулись к створкам ворот и стали было их затворять. Но почти сразу же отдёрнули руки – с криками боли. Как видно, металлические дверцы раскалило то самое пламя, которое до половины сожгло Тельму.

– Стойте! Ну стойте же! – Зина сделала ещё один шаг вперёд – подступила к воротам так близко, что кожу у неё на лице стянуло от прихлынувшего жара; девушке показалось даже, что пряди волос, выбившиеся у неё из-под шляпки, начинают потрескивать и скручиваться.

Но тут возница, сидевший на облучке подъезжавшего экипажа, всё-таки понял: творится нечто неладное. И резко натянул поводья – когда до башенок въездных ворот лошадям оставалось не более полутора саженей.

Зина отступила на шаг, потом – ещё на один. А потом разразилась рыданиями. Она плакала и не могла остановиться – даже тогда, когда к ней подскочил Николай Павлович и принялся её утешать. И когда господин Левшин, голова которого была обмотана белыми салфетками, тоже оказался рядом.

Зина плакала, конечно же, от облегчения. Но ещё больше – от разочарования. Ибо та повозка, которая только что остановилась возле ворот, была двухколёсным ландолетом господ Полугарских. И кучером, натянувшим поводья, являлся не кто иной, как лакей Фёдор. А из коляски, высунув голову из-за спины кучера, в ворота с ошеломлённым видом заглядывала старая графиня – Наталья Степановна Полугарская.

Тройка купцов Алтыновых была лучшей в Живогорске. А может, и лучшей во всём уезде. За час она легко покрывала сорок вёрст, а то и все сорок пять. Так что Иван понимал: объясниться с Агриппиной Федотовой он должен немедля. До того, как они прибудут в пункт назначения. Алексей знал, куда нужно ехать: бывало, что ездил с поручениями от Митрофана Кузьмича в Москву, а Медвежий Ручей находился как раз на пути к Первопрестольному граду. Так что, едва они выехали из Живогорска, купеческий сын повернулся к своей спутнице.

– Рассказывайте, я жду! – потребовал он.

И Агриппина Федотова – следовало отдать ей должное – обещание своё сдержала, тотчас заговорила:

– Место, куда мы едем, совсем не простое. Да ты, Иван Митрофанович, и сам наверняка уже это уразумел. – На сей раз она говорила в простонародной манере – или нарочно изображала её. – Ещё со времён язычества, до равноапостольного князя Владимира, в тамошнем краю совершали разнообразные обряды… – Она как бы запнулась, бросила на Ивана быстрый взгляд, а потом продолжила: – Я хочу сказать: приносили жертвы языческим идолам. Не спрашивай меня, откуда мне сие ведомо. Но я знаю доподлинно: так всё и было.

– Жертвы? – Иван ощутил неприятный холодок в животе. – Вы хотите сказать: на языческом капище убивали людей?

– Случалось, что и людей тоже. Хотя подобное происходило не так уж часто. Лишь тогда, когда возникала крайняя в том необходимость.

– Ну, вы меня прямо успокоили: без необходимости никого не убивали! И каким же богам там служили, можно узнать?

– Главным образом – Велесу, лесному богу. Впрочем, он считался не только покровителем леса и диких зверей. – Речь Агриппины Ивановны вновь переменилась, и дальше она уже говорила так, словно была когда-то выпускницей института благородных девиц. – Его издревле считали также проводником людских душ в потусторонний мир, повелителем царства усопших. А ещё – Велес был главным противником верховного божества древних славян: Перуна. Есть даже легенда, что дождь с грозой проливается на землю тогда, когда Перун мечет в Велеса свои молнии.

Даже Алексей, сидевший на облучке тройки и явно слышавший обрывки этого разговора, недоверчиво хмыкнул при последних словах. А Иван, не выдержав, перебил Агриппину Федотову:

– Это всё, конечно, весьма интересно и познавательно, однако времена языческих верований давно миновали. Так что давайте вернёмся к Медвежьему Ручью. Там-то что не так?

– К тому я и веду, мил друг. – Агриппина, снова перешедшая на простонародную лексику, смерила Ивана хмурым взглядом. – И не миновали там эти времена, уж поверь мне на слово. То именье Полугарские приобрели когда-то чуть ли не за бесценок, поскольку там каждый год бывали засухи и недороды. И никто не мог уразуметь, в чём дело. Ведь у соседей-помещиков и у крестьян тамошних и хлеб родился, и солнце землю не палило сверх меры.

– А происходили все бедствия, – не сдержавшись, подхватил Иван, – поскольку Медвежий Ручей являлся вотчиной Велеса и Перуну то место было ненавистно. Вот он и устраивал всё так, чтобы дождевые тучи обходили его стороной.

Эрик, до этого момента не издававшийся ни звука в своей корзинке, громко и протяжно мяукнул. Как будто хотел хозяина от чего-то предостеречь. А Зинина баушка с недоброй усмешкой вздёрнула одну бровь.

– Ты прямо угадал, Иван Митрофанович! И кое-кто из тех, кому судьба Медвежьего Ручья была не без разницы, тоже об этом догадался. Потому-то четырнадцать лет назад в усадьбе и принесли жертву.

Иван резко вскинул голову – глянул на Агриппину Федотову испытующе: не морочит ли она его, по своему обыкновению? И даже у Алексея заметно напряглась спина.

– То есть вы хотите сказать, что там во славу Велеса убили человека? – спросил купеческий сын. – Но какой в этом был смысл? Велес же считался врагом Перуна, который и без того усадьбу ненавидел.

– И вправду, смысла не было бы никакого, коли жертву принесли бы Велесу. Однако всё произошло иначе. – Агриппина Ивановна без всякого перехода вернулась к манере речи образованной женщины. – В жертву символически принесли самого Велеса. Не буквально, конечно. Его роль исполнил, сам того не желая, один местный помещик. И эта жертва возымела действие: с тех пор в усадьбе стал ежедневно, как по расписанию, идти дождь или снег. Вот только…

– Стоп, стоп! – Иван вскинул руку, перебивая её. – Какого помещика отправили на заклание в Медвежьем Ручье? И кто его превратил в Велеса? В смысле – кто убил его?

– Ни того, ни другого я не знаю. Я к тому нечестивому жертвоприношению причастна не была. И, находись я тогда в Медвежьем Ручье, уж точно отсоветовала бы тем дилетантам совершать их деяния. Потому что они допустили огромную, непростительную ошибку.

– Не учли, что их могут осудить и погнать на каторгу?

– Не учли, что Перун и Велес не были единственными богами языческого пантеона. – Агриппина Ивановна вновь неодобрительно нахмурилась при ироническом выпаде Ивана. – На каторгу никто не пошёл, насколько мне известно. А вот своим жертвоприношением, совершённым при свете дня, они, похоже, оскорбили языческое божество солнца. Поскольку с того самого времени не только осадки стали в усадьбе регулярно выпадать. Медвежий Ручей теперь ещё и нещадно жарит солнце – ежедневно, даже если во всей округе погода стоит пасмурная.