– Расскажите-ка лучше, как вы попали сюда – с Лубянки, из внутренней тюрьмы НКВД? Мы все прямо-таки изнываем от любопытства. И как вас лучше называть? Сергеем Ивановичем? Или всё-таки – Петром Александровичем?

– Да и обо всём остальном, – подала голос Лара, – тоже очень хотелось бы узнать. Откуда у вас появился алкахест, который вы продали Озерову? Кто такой был сам этот Озеров? И почему вы решили инсценировать свою смерть – тогда, в 1801 году?

Ночной гость сделал последний глоток – допил кофе с коньяком. А потом, поставив чашку на блюдце, с силой потер ладонями лицо. Руки его – красивые, с длинными пальцами, – слегка подрагивали. Но, когда он отнял их от лица и заговорил, голос его звучал ровно:

– Это долгая история. Так что я, с позволения собравшихся, не буду вдаваться в детали. Ну, и обращайтесь ко мне просто – Талызин. Без господина и, разумеется, без товарища. Я по своему родовому имени соскучился. Да и по свободе соскучился тоже. Потому и стал искать способы покинуть своё узилище, как только...

2

Как только Петр Талызин проснулся воскресным утром в своей довольно-таки комфортабельной камере, так сразу понял: что-то переменилось. До этого в мозгу у него словно бы сидела ледяная заноза, а теперь – взяла, да и растаяла! И бывшему генерал-лейтенанту даже не потребовалось размышлять, что сие означало. Та демоническая сущность, из-за которой ему пришлось прятаться здесь, в камере внутренней тюрьмы НКВД, каким-то образом покинула пределы мира живых. Возможно, была изгнана, однако Петр Александрович сразу же поставил на другой вариант.

За окном его камеры кружились в воздухе белые мухи декабрьского снега. И в этом кружении бывшему командиру Преображенского полка померещилось костистое лицо его прежнего оппонента: комиссара госбезопасности третьего ранга Бокия, которого должны были расстрелять два года тому назад. Ни разу прежде Глеб Иванович не представлялся Талызину в виде этакого фантома. И лубянский узник отлично понял, что означает появление призрака за окном. Он, Петр Талызин, не являлся ясновидящим, как нынешний руководитель проекта «Ярополк» Резонов. Или как Николай Скрябин, который пока так и не научился толком использовать свой огромный дар. Нет, Петр Александрович относился к числу тех, кого именовали духовидцами, а иногда – медиумами, хоть это было и не вполне верно. И главный талант бывшего генерал-лейтенанта состоял в том, что он способен был лицезреть отображения тех, кто уже покинул бренный мир.

Так что – колыхание за окном костистого призрачного лица сразу же всё объяснило Петру Александровичу. Глеб Иванович Бокий, который был носителем демонической сущности, преследовавшей Талызина, переместился в мир теней. А там, в том мире, никто не мог остаться одержимым демонами. Уж Петру ли Александровичу было этого не знать – учитывая, сколько раз он совершал перемещения между материальным миром людей и сведенборгийским пространством духов! Вот – даже составил в своё время карту другой Москвы! Демонам-то нужно питаться энергией живого человека, чтобы закрепиться в нём на правах второй души. А если витальных флюидов в человеческом теле не остаётся, демонам волей-неволей приходится возвращаться восвояси: в своё инфернальное пространство, где они только и могут находиться, если не подыщут для себя реципиента.

3

– И вы поняли, – констатировал Николай, – что, раз Бокий мёртв, то вам оставаться в бронированной камере нет никакого резона. Да и насчёт реципиента вы всё верно сказали. Кстати, Бокий был убит как раз из-за того, что ваш знакомец Фёдор Верёвкин сделался реципиентом не для кого-нибудь, а для самого Василия Комарова – шаболовского душегуба. Комарова расстреляли в 1923 году, а Верёвкин по глупости и недомыслию вернул его обратно – в демонской ипостаси.

– Про шаболовского душегуба я слышал, конечно, – сказал Талызин. – Но только – краем уха. В 1923 году меня в Москве ещё не было.

– А в другой Москве, – вступила в разговор Лара, – я имею в виду – в городе призраков, вам о нём ничего не рассказывали? Вы ведь, если я правильно понимаю, покинули Лубянку через сведенборгийское пространство? Вряд ли вы делали подкоп, как граф Монте-Кристо! Стало быть, в той Москве вы – завсегдатай?

Талызин, хмыкнув, кивнул:

– Вы всё верно уловили, Лариса Владимировна! Ушёл я из своей камеры именно таким путём, хоть это оказалось непросто. Ведь замыслил я побег, говоря словами Пушкина, ещё в воскресенье. А выбраться сумел только сегодня. Сложновато оказалось открыть портал из того места, где находился, чтобы попасть в другую Москву. Но трудности во многом возникли из-за того, что я давненько там не бывал. Уже лет двадцать, наверное. Всё находились другие дела. А вот вы сами, вероятно, побывали там относительно недавно – раз уж сумели что-то разузнать о посмертных похождениях шаболовского душегуба.

На сей раз усмехнулась уже Лара:

– А откуда, по-вашему, у меня взялась ваша карта? Мне её подарил ваш брат, Степан Александрович. Он, кстати, обретается в том самом доме на Воздвиженке, который принадлежал вашей семье.

– До того дома я добраться сегодня не успел, – сказал Талызин. – Я ведь очутился на другой стороне в том самом месте, где перешёл: на тамошней Лубянской площади. И почти сразу ощутил ваш... скажем так: призыв. У вас, Лариса Владимировна, явно имеется парапсихический дар. Вам об этом известно?

Николаю очень не понравилось, как смотрел на его невесту Петр Талызин, когда это говорил. Да и Лара явно смутилась: то ли из-за этого взгляда, то ли из-за упоминания собственного таланта, о котором она, может, и догадывались, однако не очень хотела его за собой признавать. Так что Скрябин быстро перевёл разговор на другую тему.

– Я вот чего не понимаю, – сказал он гостю. – Ваше лицо – оно кажется обычным. А мне прежде уже доводилось видеть, как выглядят те, кто подверг себя воздействию алкахеста. И у них лица были – словно восковые маски. Ну, а у вас – лицо как лицо. Я в жизни бы не заподозрил, что вы из числа измененных.

Талызин снова усмехнулся:

– Даже не знаю, повезло мне в этом смысле или – наоборот. Я ведь не отдал тогда Озерову весь алкахест – не полный же я был глупец. Оставил немного для себя – на всякий случай. И – да: настал момент, когда мне пришлось принять эликсир повторно. Ежели бы его у меня не оказалось, мы с вами сейчас не разговаривали бы. Ранение, которое я однажды получил – люди после таких живут пару часов, не больше. И это мучительные часы, можете мне поверить. Ну, а когда я принял алкахест повторно, лицо мое изменилось вторично. До этого – вы верное сравнение подобрали! – оно напоминало маску, вылепленную из воска. А потом – стало таким, каким вы видите его сейчас. Обычным, как вы изволили выразиться.

И он снова перевёл взгляд на Ларису, как если бы хотел выяснить: считает она его лицо обычным или нет?

Серебряная сахарница, стоявшая посреди стола, бесшумно крутанулась на месте. И кусочки сахара, лежавшие в ней, на миг поднялись в воздух. Однако заметил это, похоже, один только Миша Кедров.

– Так всё же, Талызин, – поспешно произнес он и даже с дивана приподнялся – всем корпусом повернувшись к Николаю, а не к бывшему генерал-лейтенанту, – как у вас оказался тот алкахест, который вы продали Никите Озерову? Кто-то вам его передал?

И, как видно, вопросом своим задел-таки ночного гостя за живое. Петр Талызин моментально опустил глаза, и на лице его возникла уже не улыбка, пусть даже и нехорошая, а несомненная гримаса боли.

– Никита Озеров купил алкахест у меня, – проговорил он, – но сперва вашего покорного слугу самого купили при помощи этого эликсира. Не только при помощи него, правда. Но сути дела это не меняет.

И он снова принялся рассказывать. Но на сей раз обойтись без деталей у него не получилось.