4
За три месяца до мартовских ид 1801 года, оборвавших жизнь императора Павла, и за пять месяцев до того дня, как Петр Талызин перестал для всех существовать, в квартире генерал-лейтенанта на Миллионной улице побывал посетитель. В отличие от Никиты Озерова, явился он без всякого приглашения. Но, как и во время будущего, майского визита, Петр Александрович удалил из дому всю прислугу: он ждал, что в гости к нему придёт дама, благосклонности которой он уже много месяцев добивался.
Погода стояла промозглая, и даже в натопленной квартире Талызина ощущалась непреходящая сырость. На подоконниках лежал снег, выпавший всего пару часов назад, но уже сделавшийся серым и ноздреватым от влаги. И Петр Александрович, карауливший подле окна, почему-то не мог отвести взгляда от этой неприглядной массы, таявшей прямо на глазах.
Он ожидал, что гостья прибудет в карете. Однако перед тем, как в дверь его квартиры постучали, он не слышал с улицы цокота копыт. Уже одно это могло бы показаться странным, но господин Талызин, не размышляя ни о чем, выбежал в прихожую – распахнул входную дверь. И собирался уже произнести заранее заготовленную куртуазную речь. Однако его ждало пренеприятное открытие: на пороге возникла отнюдь не прекрасная дама – предмет его страстных грёз.
Прямо перед генерал-лейтенантом стоял высокий – ростом с самого Талызина, – атлетически сложенный мужчина лет пятидесяти пяти на вид, с тяжелым подбородком и миндалевидными глазами цвета чернослива. Вопреки обычаям того времени, он не носил парика – да вообще, никакого головного убора на нем не было. Когда он откинул капюшон черного плаща, в котором пришел, взору Петра Александровича предстала почти лысая голова визитера – правда, крупная, благородной формы.
– Добрый вечер, сударь! – проговорил вошедший. – Софья Константиновна просила меня принести вам свои извинения: она сегодня быть не сможет.
По-русски синеглазый гость изъяснялся великолепно, но выговаривал слова с излишней твердостью и отчетливостью, что выдавало в нем иностранца.Когда он договорил, его пухлые, чувственные губы искривились в усмешке – впрочем, довольно беззлобной. И он сделал попытку пройти мимо Петра Александровича в прихожую. Однако генерал-лейтенант заступил ему дорогу.
– Вы, милостивый государь, кто таков будете? – спросил он, ощущая, как на скулах у него начинают играть желваки.
– Вы можете называть меня Магистром. – Незнакомец вновь усмехнулся. – Или, если угодно, господином Магистром.
– Магистром какого ордена? И что именно связывает вас с Софьей… Константиновной? С какой стати вы заделались её порученцем?
– Что связывает – она сама вам потом объяснит, любезнейший Петр Александрович! А что касается ордена… Если угодно, можете именовать его Орденом искупительной жертвы.
– Это монашеский орден? – изумился Талызин.
– Почему монашеский? – Его гость изумился еще больше него.
– Но разве речь не об искупительной жертве Христа?
– Нет, господин генерал! – Наглый посетитель издал смешок, но затем, вдруг посерьезнев, произнес медленно: – Хотя – если поразмыслить как следует, то и о ней тоже. Недаром же крест – самый мощный в мире символ. А следующий после него – ключ. Потому-то на гербе Ватикана мы и видим скрещенные ключи. Да больше вам скажу: те, у кого на родовых гербах эти два символа присутствуют, могут стать восприемниками небывалых способностей чудесного свойства. Правда, для этого им самим потребуется совершать правильные жертвоприношения, но – как говорится, игра стоит свеч.
При последней его фразе Талызин ощутил, как по спине у него пробежала словно бы струя ледяного воздуха – хотя был он человек далеко не робкого десятка. И невольно он сделал шаг назад, так что незваный гость смог мимо него пройти в квартиру. Там – словно он бывал здесь не раз – посетитель тотчас направился в столовую. И уселся там же в одно из двух кресел, что стояли подле стола с яствами – накрытого к приходу прекрасной дамы. Талызин двинулся за посетителем следом, но не сразу. Сперва он шагнул в свой кабинет и там молниеносно сорвал с распорки из красного дерева перевязь со своей шпагой.
Для этого у него имелись основания: когда магистр непонятно какого ордена проходил через прихожую, полы его плаща распахнулись. И господин Талызин увидал, что человек этот, облаченный в полувоенный камзол, бриджи и сапоги, препоясан каким-то странным палашом. Довольно короткий – никак не более аршина в длину, – палаш этот вложен был в позеленевшие от времени ножны с медной насечкой. И не имел ни эфеса, ни гарды – только шарообразное навершие на рукояти.
Этот широкий клинок листовидной формы явственно напомнил что-то Петру Александровичу – изображение некого оружия, виденного им то ли въяве, то ли в старинной книге, когда он проходил обучение в Германии, в школе герцога Карла в Штутгарте. Но – вот незадача: вспомнить название оружия, с которым явился странный гость, Петр Александрович всё никак не мог. Вероятно, давние штудии успели уже позабыться. Да и закипавшее раздражение совсем не помогало Талызину. А между тем он был уверен, что должен всенепременно вспомнить, как на самом деле назывался диковинный палаш – это представлялось невероятно важным. Хотя почему именно – Петр Александрович и сам понять не мог.
Он не стал присоединяться за столом к Магистру: остался стоять в дверном проеме столовой, вперив взор в наглого гостя. Который, впрочем, нисколько от этого не конфузился. Взяв из вазы, стоявшей на столе, кисть винограда, он принялся отщипывать от неё по ягодке и бросать их одну за другой в рот, время от времени иронически посматривая на хозяина дома – и сплевывая в салфетку виноградные косточки. Генерал-лейтенант некоторое время эти наглые взгляды сносил – ждал, что его гость станет делать дальше. Но тот, закончив с виноградом, вновь потянулся к вазе с фруктами, выбрал большое красное яблоко и с хрустом надкусил его. По его гладко выбритому подбородку потек светло-желтый сок, и незнакомец, вытирая его салфеткой, рассыпал по ковру выплюнутые им до этого косточки винограда. Даже и не заметив этого, наглец продолжил себе пережевывать кусок яблока. А потом откусил от него во второй раз. И Петр Александрович, наконец, не выдержал.
Движение его было почти неуловимым – во всяком случае, бесцеремонный посетитель его явно не заметил. Вот – только что Талызин стоял в дверях, но в следующий миг уже очутился возле стола. А в горло генеральского гостя уперлось острие шпаги, выхваченной из отброшенных ножен. И крохотная капелька крови выступила на коже наглеца – раньше, чем отзвучал резкий металлический свист выхваченной из ножен шпаги. Казалось почти невероятной та скорость, с которой произвел свои движения Талызин – мужчина шести пудов веса, ростом в два аршина и десять вершков.
– А теперь вы объясните мне, кто вы такой в действительности, магистр, – сказал Петр Александрович.
Он сдерживал свой гнев изо всех сил. Всю свою жизнь он больше всего боялся одного: потерять хладнокровие, утратить контроль над собой. Боялся неспроста: татарская кровь его предков, даже многократно разбавленная, не утратила своей силы. И вот теперь он этот контроль почти что утратил. Ему казалось, что какая-то внешняя сила – незримая, но вполне осязаемая, – подталкивает его руку. Понуждает его вонзить шпагу в горло наглеца. И Петр Александрович как будто услыхал даже чей-то голос, шепнувший ему в самое ухо: «Давай, сделай это, пока есть такая возможность. Сделай, пока не стало поздно!»
Незваный гость при атаке Талызина даже и не вздрогнул. Разве что яблоко есть перестал – положил его перед собой прямо на белоснежную камчатную скатерть.
– Ну, полно вам, Петр Александрович, – проговорил он. – Не станете же вы убивать человека, который не обнажает перед вами оружие? Уберите эту вашу игрушку.
Он попытался рукой отодвинуть клинок, но тот был слишком остро заточен, и на ребре ладони Магистра мгновенно образовался порез. Пробормотав какое-то ругательство, мужчина поднес руку ко рту и несколько секунд по-собачьи зализывал рану. А потом поднял ладонь вверх, почти к самому лицу Талызина, и продемонстрировал ему совершенно гладкую кожу: от пореза не осталось и следа. Почти тотчас стала затягиваться и крохотная ранка на шее Магистра – буквально на глазах Петра Александровича.
