— Артур, я тебя подожду! — кричит Маринка.

Мы с Леонидом Аркадьевичем идем в его кабинет.

Темное дерево стенных панелей, наборный паркет на полу, два кресла. Стеклянные двери на балкон раздвинуты. А там безумствует сад: красные, розовые и белые деревья. Отчаянно пахнет цветущими вишнями.

— Садись, Артур! — говорит император. — Разговор конфиденциальный?

— Да.

Он задвигает балконные двери, отрезая нас от весны.

Я знаю, что одновременно включается силовая защита от прослушивания.

Садится в кресло напротив меня.

— Я тебя слушаю.

— Леонид Аркадьевич, я хотел напомнить вам о моем отце. В завещании Даниила Андреевича сказано…

— Я прекрасно помню завещание Даниила Андреевича, — очень медленно, тише обычного, четко разделяя слова, говорит император.

И температура в комнате начинает ощутимо падать.

Продолжение не нужно. Все сказано.

Это начало «императорского оледенения». Сей процесс люди, близкие ко двору, доподлинно выучили за два года правления Хазаровского. Леонид Аркадьевич способен говорить настолько холодно, что по спине начинают бегать мурашки и кажется, что на стенах выступает иней. Как у него это получается, для меня загадка.

Придворные остряки придумали измерять императорский гнев в градусах Цельсия. Крайняя степень называется температурой кипения жидкого азота. После этого выгоняют со всех должностей и отдают под суд. При этом император умудряется не сказать ни одного грубого слова.

Минус десять — это так легкая головомойка. Сейчас где-то плюс пять. Зябко, конечно, и ветерок подул. Но терпеть можно. В случае продолжения темы, однако, — перспектива падения до нуля.

Я затыкаюсь.

— Артур, — говорит император и становится теплее, — это сейчас не ко времени. До референдума о доверии я не могу принимать непопулярные решения, и адмирал понимает это гораздо лучше тебя.

Референдум через год. В принципе, народ Кратоса имеет право послать императора, куда подальше. Очень бы не хотелось. Несмотря на «оледенения».

И я затыкаюсь наглухо.

— Ты давно видел адмирала? — спрашивает Леонид Аркадьевич.

— Недели две назад.

— Как его история? — говорит он еще теплее.

— Почти написана.

— Я бы хотел прочитать ее. До того, как она будет опубликована, — последнюю фразу он произносит раздельно, и воображаемый столбик термометра начинает неумолимо падать.

— Я передам отцу.

— Передай еще, что я не вправе запретить ему ее публиковать, что бы там ни было. Но лучше, если нам удастся найти консенсус. Лучше и для Тессы, и для Кратоса, и для всех нас.

Книга моего отца называется «История Тессы», той планеты, за независимость которой он когда-то воевал, нашей общей родины: его, меня и Хазаровского.

Леонид Аркадьевич лукавит. В отношении моего отца он вправе все. Когда-то тессианский сепаратист Анри Вальдо был приговорен к смерти, но получил отсрочку исполнения приговора. И этот приговор, полузабытый, но не отмененный все еще лежит где-то в архивах. Без срока давности.

— Государь, вы лукавите, — говорю я.

Или я не сын Анри Вальдо!

Император усмехается.

— Нисколько. Я не вправе запретить публиковать книгу. Я вправе его казнить после этого. Но, во-первых, я же не буду этого делать. И, во-вторых, для твоего отца это не аргумент.

Пожалуй, это лестно. Я улыбаюсь.

— Думаю, когда-то в роду Вальдо случилась генетическая мутация, — продолжает Леонид Аркадьевич, — и был затерт участок ДНК, отвечающий за инстинкт самосохранения.

— Трудно с нами? — предположил я.

— Легко. У вас есть другие стимулы. Честь, например. И они лучше страха. Теперь моя часть разговора, Артур… Если я не обнародовал завещание Даниила Андреевича, это не значит, что я положил его под сукно…

У Хазаровского есть хорошая отговорка. По сути, завещания нет. Отчим не успел его дописать. Есть отдельные наброски на императорском кольце, и знают о них два человека: император и я.

Перед смертью Даниил Андреевич отдал кольцо мне, чтобы я передал его Хазаровскому, а я по мальчишеской дурости надел его. И теперь знаю все, что было на нем записано. Не только завещание отчима — много чего еще. Пятого уровня секретности. Слишком много.

— В Республиканском Центральном Союзе есть университет Кейнса. Слышал о таком?

— Ну, еще бы! Там Нагорный учился.

— Да, Александр Анатольевич самый известный его выпускник. На Кратосе. А в РЦС трудно найти известного человека, который бы там не учился. Как ты относишься к идее туда поступить?

— Мне не интересна экономика, Леонид Аркадьевич.

— Там не только экономика. Есть юриспруденция.

— Там совсем другая юриспруденция. И не очень понятно, зачем она им вообще.

— Значит, разумная юриспруденция, если не понятно зачем. Не интересно?

— Да, нет, интересно, конечно. Даже просто побывать в РЦС.

— И есть психология. Ройтман посылает туда учиться своих стажеров. Собирается послать. Всего мы хотим отправить несколько сотен молодых людей. Не только в университет Кейнса, есть много вариантов. Будет конкурс. Отбираю, естественно не я, но я хочу, чтоб ты попробовал, у тебя неплохие шансы. Я думал, что это будет юриспруденция, но выбор за тобой. Как захочешь. Надо будет сдать несколько экзаменов. Все анонимно. Так что, во-первых, не надейся, что мое имя тебе поможет. И, во-вторых, не бойся, что имя твоего отца тебе помешает. Экзамены летом. У тебя как раз будут каникулы.

Я понял. Я слишком хорошо помнил эту часть завещания отчима: «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…»

Хазаровский не регент, он император, хотя еще и не утвержденный всенародно. Но на референдум он идет именно как император.

Я уж думал, что Леонид Аркадьевич вообще решил проигнорировать эту часть завещания предшественника.

— Надеюсь, по возвращении вам всем найдется работа, — сказал Хазаровский. — Сначала вы полетите на Анкапистан. Место не самое приятное и не самое безопасное, но у вас будет охрана. В крайнем случае, выкупим, — он улыбнулся. — Анкапистан тоже интересен. Посмотрите, как работает система, которой на первый взгляд вообще никто не управляет, нет единого центра, единых правил, никаких законов, кроме законов пиратского флота. Но работает. И насколько это отличается от РЦС, где все разложено по полочкам, что кажется и законы уже не нужны — и так все в порядке. Возможно, различия не так уж радикальны… А я ничего не положил под сукно, Артур. Народ будет решать.

— Вы собираетесь обнародовать завещание?

— Возможно.

— Отчим недооценивал вас, — пылко возразил я. — Не надо этого делать.

Не потому, что я боюсь появления в прессе собственного некролога с сакраментальной надписью «он слишком много знал» и соответствующей таблички на могилке. Хазаровский не подавал мне повода для подобного страха.

Я просто искренен. Отчим действительно во многом ошибался. Он ценил Хазаровского как финансиста и дипломата и не замечал его виртуозной способности собирать команду, причем не бояться брать людей ершистых и независимых, вроде моего отца. Или генпрокурора Александра Нагорного. Уж один Нагорный чего стоит! Бывший адвокат, в эпоху императора Страдина — предшественника моего отчима — посвятивший себя борьбе с воровством и коррупцией в среде друзей-приятелей тогдашнего императора и не только их. Сам чуть не загремевший в Психологичсекий центр по сфабрикованным обвинениям.

Хазаровский вызвал его и сказал: «Александр Анатольевич, работайте!»

И Нагорный пошел работать да так, что уровень коррупции в стране за год упал в разы, а Евгений Львович Ройтман — глава системы Психологических центров Кратоса — взмолился не перегружать центры.

«Это не ко мне, это к императору, — сказал Нагорный. — Это Леонид Аркадьевич отправляет в центры. Я бы расстреливал».

«У меня каждый человек на вес золота! — среагировал император. — Так что к Ройтману, к Ройтману. Пусть он сам решает на сколько».